не будет

когда я проснулась, было уже очень темно. но точное время я сказать не могла – ни у кого из нас не было часов. я села среди мятых коробок и первым делом оглядела Лилю. она спала уже вторые сутки, и я начинала за неё волноваться, но до этого она не ложилась два дня подряд, так что я подумала, что всё хорошо. пусть лучше спит. я попыталась нащупать на полу какой-то батончик или кусочек пирожка и даже крепко зажмурилась в надежде, что чудо действительно произойдёт, но только наткнулась на что-то липкое и вязкое. я тут же отдёрнула руку, шурша приклеившимся к моим пальцам пакетом. — ну вот, а я хотел его нюхать. — слышу я откуда-то сверху и задираю голову. Кадавр говорит шёпотом, и, хотя в этом нет никакой нужды – Лиля не проснётся даже от пушечного выстрела – я ему за это благодарна. он зачем-то забрался на наш шатющийся шкаф, но я знала, что никто из нас не весит достаточно, чтобы разломать его. разве что Вишес. — прости. — хриплю я в ответ, а мой желудок отзывается эхом. — всё нормально. у меня есть хэш. я киваю ему и встаю на ноги. я даже не спрашиваю, зачем он туда забрался, потому что, в сущности, мне без разницы. я давно научилась ценить такие моменты, как этот. каждый был занят своим делом. через сквозной дверной проём я увидела, как Ворожея пытается загримировать свой огромный шрам перед разбитым грязным зеркалом (собирается на панель, не иначе); а Вишес пьет водку, уставившись в стену. никто не был обторчен в хлам, и никого не ломало; не было кучки спящих сутками тел на полу в прихожей, но и разнос квартире было устраивать некому. на трёхлапом журнальном столике я увидела кусок колбасы, и живот свернулся в узел. вряд ли мои винтовые товарищи будут есть такое. не переварят. мне хотелось как можно скорее затолкать эту колбасу себе в рот, но я знала, что сначала должна проверить Лилю. я потрогала её лоб ладонью и послушала её дыхание; осмотрела руки и намазала их каким-то галимым кремом, который Кадавру удалось стащить из аптеки. положила рядом с её головой спичечный коробок с колёсами, надеясь, что она его заметит, и поторопилась принять свой поздний ужин или ранний завтрак. хотя, если честно, нельзя было сказать, что у меня был какой-то пищевой режим. но, обернувшись, я увидела, что никакой колбасы на столе уже нет. а Баян – наш трёхлапый сожитель – уже доедает лакомство, аппетитно причмокивая. меня берет злость. я быстрыми шагами подхожу к этому гаду и пинаю его под бок. мне всё равно на скулёж Баяна, я подбираю мизерный слюнявый кусок с пола и запихиваю его себе в рот. жадно жую, стараясь как можно дольше не глотать – думаю, что так насыщение придёт гораздо быстрее. я выворачиваю карманы, и из одного из них выпадает кусок фольги. оторвался от чека, видимо. самого чека я не нахожу. я поднимаю с пола свою пустую сумку и смериваю взглядом ребят. наверное, если бы меня спросили, люблю ли я их, я сразу же ответила бы "нет". без зазрения совести. думая об этом, я открываю входную дверь и ухожу из флэта. здравствуй, жестокий мир. я шла по грязной, захламлённой кенсингтонской улице и всё почему-то никак не могла выкинуть из головы те свои слова, которые возникли в моих мыслях, когда я уходила. я смотрела себе под ноги, пинала шприцы и колбы, ложки и зажигалки; надеялась найти среди них купюру или хотя бы что-то, что можно было продать. я делала это машинально, даже не задумываясь, потому что мне приходилось делать это каждый день. хотя везло мне очень редко. сейчас я вдруг поняла, что без труда могу представить, как может "закончиться" ВИЧСПиД. я знала, что первым умрёт Кадавр – от передоза или какой-то болячки. потом Вишес сядет в детскую колонию или загремит в дурку. Ворожея просто уйдёт – мне кажется, что вернётся домой, потому что сама по себе она беспомощна. ну а Лиля... у меня замирает сердце, когда я понимаю, что Лиля, наверное, умрёт раньше, чем я. что-то внутри меня в этот момент ломается с жутким треском. ещё хуже мне становится тогда, когда я понимаю, что понятия не имею, как же я буду жить дальше, если это произойдет. больше не будет вечной беготни в поисках наркотиков, не будет секса с Собачником за деньги, не будет бесконечного лечения от всевозможных болезней и нескончаемого голода, не будет грязного тряпья и захламлённого флэта, не будет лсд, метадона, винта, героина, метамфетамина, мандракса, каптагона, валиума и клея. не будет вообще ничего, к чему я так успела привыкнуть за эти годы. и мне вдруг становится до ужаса страшно. и я вдруг начинаю любить Лилю, Кадавра, Вишеса и даже Ворожею. потому что меня с ними объединяет одно: когда-то давно, когда жизнь выбирала себе козлов отпущения, она ткнула пальцем в нас. я поднимаю голову, и луна ехидно светит мне в глаза. она знает – я всё теперь поняла.