"Брачное агентство", Форт-Лодердейл. Круглосуточно.

— Пап, — хнычет Джисон в трубку, и его плечи опускаются в накатывающем могучими волнами унынии, — они же знают тебя. Так поговори с ними сам, чёрт возьми. Стрелки за потёртым стеклом наручных часов на запястье словно увязли в мазуте. Этот диалог продолжается долгие двадцать минут, но не даёт и проблеску надежды пробиться сквозь отцовскую упрямость. — Не выражайся, — отрезает мужчина ровным тоном, — не ты ли говорил, что уже достаточно взрослый? Джисон закатывает глаза и не слушает дальше. Будь у него беруши, он пропихнул бы их внутрь себя до самого мозга и проглотил бы парочку для надёжности. Кручёный телефонный провод натягивается над столом, когда он откидывается на спинку кресла и упирается тыльной стороной ладони в лоб, всё ещё удерживая в ней трубку. Голос отца теперь слышен не особо отчётливо, но Джисон наизусть знает всё, что он говорит, потому что он говорит это так часто, как священник говорит «Иисус» на воскресных службах в их церкви, - они с отцом виделись именно там неделю назад, но тогда настроение у него было явно получше. Каждое умозаключение повторяется из раза в раз, так что Джисон даже проговаривает их беззвучно, одними только губами, вместе с отцом: «Тебе пора взяться за ум». «Я не смогу вечно решать за тебя твои проблемы». И самое главное: «Будь мужчиной». Но разве Джисон виноват? В иной раз он бы прислушался. В иной раз он бы поджал губы и потупил взгляд, впитывая нотации, словно губка. К слову, он действительно чувствует себя губкой в такие моменты, и если бы отец намылил его голову и принялся топить в раковине, он бы не удивился и принял это как должное. А всё потому, что он занял у него денег на бизнес, который мало того, что вот-вот грозится начать нести убытки и только убытки из-за новой моды на секс в стране, так ещё и изо дня в день поражает не то ненормальными клиентами, не то квинтэссенцией их ненормальности, как, например, сегодня с утра, когда Джисону позвонила не очередная одинокая старушка, ищущая кого помоложе, дабы скоротать остаток дней с тем, у кого ещё нет проблем с потенцией, а сраная полиция. — Ты хорошо меня понял? — Да, пап, — мямлит Джисон, поднося трубку обратно к уху и задумчиво ковыряя пальцем переливающиеся изумрудной зеленью витиеватые узоры на галстуке. Ему уже двадцать четыре, а отец всё ещё отчитывает его, как маленького ребёнка, который нашкодил за обедом в детском саду, спрятав хлебную корку под лавку или измазав волосы понравившейся девочки арахисовой пастой. Чтобы всё это, наконец, кончилось, сделать следует ровно две вещи: первое - отдать отцу деньги и лишить его последнего рычага давления на жизнь повзрослевшего Джисона, второе - получше проверять клиентов перед тем, как вносить их в базу. И ещё кое-что, так, мелочь, небольшой подпункт: не расклеивать объявления с номером своего агентства в неблагополучных районах. — Я поговорю с офицером, но ничего не обещаю, слышишь? — Да, пап, — повторяет Джисон, лишь слегка меняя интонацию. На самом деле он рад, что отец согласился, и он даже чувствует, как парочка камней скатывается с плеч вниз по спине, избавляя его от части груза, но стресс никуда не уходит. Если он правильно помнит, в аптечке ещё оставалось успокоительное - надо проверить. Разговор окончен. Из динамика телефона вырывается длинный низкочастотный гудок. Джисон тяжело вздыхает, слушая его какое-то время и сверля пустым взглядом кнопку завершения вызова на пластиковой коробке с диском. Чем он провинился перед Богом, что тот посылает ему такие испытания? Неделю назад его пытались ограбить. К счастью, он почти всегда находится на рабочем месте, потому что работает один и без выходных, так что вовремя заметил, что офис вскрыли. Он снимает небольшое помещение на первом этаже жилого дома в одном из не самых густонаселённых и приближённых к побережью районов Форт-Лодердейла. Туристов здесь, конечно, так же много, как в центре, потому что пригородные отели дешевле прибрежных, но ещё больше здесь подозрительных местных типов и сумасшедших хиппи. Особенно хиппи, которых нельзя отнести ни к местным, ни к туристам. Они, скорее, и то и другое - автостопщики, кочевники, свободные люди, могут задержаться и осесть, могут и бесследно скрыться, оставив после себя лишь запах полевых цветов, смешанный с запахом травки, и чернеющие на глазах пятна, словно от долгого взгляда на солнце, которые краснеют и искрятся каждый раз, когда опускаешь веки. Джисон думает, что к нему вломились именно хиппи. Возможно, они бы хотели переночевать и ограбить, однако ночевать им привычнее на заброшенных ранчо где-нибудь за чертой города или, если прижмёт, прямо на улице, в одной из бесчисленных подворотен вместе с бездомными, а грабить тут вообще нечего: если бы «Брачное агентство» Джисона пользовалось популярностью, у него были бы деньги, а он точно помнит, как накануне забрал из сейфа последнюю двадцатку. Так что хиппи не хотели ни ночевать, ни грабить, а ни один из местных бы точно к нему не залез, потому что все знают, что ловить в агентстве Хана нечего, но у хиппи есть причины, помимо перечисленных, чтобы досаждать ему. Одна из них: это же, мать вашу, «Брачное агентство». Хиппи считают весёлым разрисовывать его окна символами «мира» и провокационными надписями, вроде «Выйди на улицу и потрахайся» или «Брак это насилие». Сколько раз он начинал очередную смену с ведра хлорки, перчаток и щётки - не сосчитать. А тут он пришел, а его дверь распахнута настежь, папки с анкетами разбросаны, степлер валяется на полу - им, судя по сколу и трещинам, пытались выбить окна, а в одном из углов, кажется, кто-то помочился. Спасибо, папа, что притащил меня в Америку, — подумал тогда Джисон. Полиции сообщать не стал: какое им дело до распоясавшихся подростков? Тем более, вандализм - не самое страшное из того, что они вытворяют ежедневно. Несмотря на всё это, полиция связалась с ним сама. Сегодня. Но не по делу о проникновении на частную собственность, о которым она, естественно, даже не подозревала. Джисону позвонили и сообщили, что нашли его номер в записной книжке насильника, которого поймали прямо на месте преступления прошлым вечером. Когда он услышал это, забеспокоился, что будет собирать по полу собственные глазные яблоки, ведь те так и норовили выкатиться из черепа. Он сразу позвонил папе, попросив офицера повисеть немного на линии. Его отец, Джеймс Хан, бывший военный, служил в полиции раньше, а теперь, будучи пенсионером и выходя в магазин за продуктами, здоровается с каждым проходящим мимо патрульным и помнит кличку каждой собаки-ищейки, радостно виляющей хвостом при встрече с ним. Собственно, у отца есть связи. И отец мог помочь. Но хотел ли отец помогать - другой вопрос. Очевидно, нет. Он хотел воспитать из сына «настоящего бойца», а вышло что-то вроде смеси половой тряпки и городской «свахи», над которой посмеиваются все, кому не лень. Очередной звонок рокотом разносится по узкому светлому помещению. Телефон подпрыгивает вместе с Джисоном, который всё это время бесцельно наблюдает за мелькающими за окном машинами и прогуливающимися по тротуару широкополыми шляпами и пёстрыми юбками. И почему к нему в салон за услугами обращаются только озабоченные старушки? И просто озабоченные. — Они приедут вечером, — хрипит отцовский голос на том конце провода. — Кто «они»? — Джисон непонимающе хлопает глазами. — Копы, дурья твоя голова, — бурчит отец. — Зачем? — продолжает не-соображать Хан. Ему так странно от всего этого, что он чувствует себя цыплёнком, только что вылупившемся из скорлупы. — Поговорить, — слышно, как отец начинает раздражаться, — не трать моё время впустую. Гудок. Джисон вешает трубку и вздыхает. Вздыхает намного обречённее, чем раньше. Какое такое «время», старик? — думает он. Его отец наверняка играет в гольф с мистером Ли - суббота же, Господи. — Хотя у этих динозавров каждый день - суббота. В его офисе нет ничего, кроме длинного дубового стола с ящиками, один из которых - сейф, остальные - доверху забиты папками в картонных обложках, канцелярией и телефонными книгами; кресла для начальника, двух стульев для посетителей, вентилятора, подвесной стойки с мини-холодильником, глиняными кружками и плетёными корзинками с дешёвыми закусками у правой стены и шкафа с учебниками по психологии, модными журналами, путеводителями по городу и всё теми же папками с анкетами у левой. Ещё в шкафу находится скрытая за подаренными кем-то когда-то фигурками-пальмами и небольшой стопкой пожелтевших брошюр аптечка. Именно эту аптечку Джисон достаёт и возвращается к креслу, захватив по пути с подвесной стойки гранёный стакан с водой. Горчичный вельвет брюк пачкается пылью, когда аптечка оказывается на коленях. Он открывает её и пробегается глазами по содержимому. Белый пластиковый контейнер на выбитом креплении трещит от медикаментов, но ожиданий не оправдывает. Вата, бинты, леденцы от кашля, пузатый бутылёк с непонятного происхождения микстурой без этикетки, какие-то капли, четыре слипшиеся пипетки и даже просроченный рецепт на согревающую мазь. Но никакого успокоительного. — Проклятые хиппи, — рычит Джисон и захлопывает крышку аптечки с такой силой и ненавистью, что с неё слетает второе, последнее крепление. Теперь ясно, что у него украли при взломе. День проходит в привычном темпе. Солнце шпарит сквозь стёкла всего каких-то десять-пятнадцать минут после полудня, а затем скрывается за крышами соседних зданий. Посетителей настолько много, что их можно пересчитать на пальцах одной руки, даже если на этой руке вовсе нет пальцев. Джисон читает импульсивно выхваченную из отцовского дома книжку, - роман о нелёгкой судьбе проститутки, влюбившейся в своего похитителя, - и зевает каждые пару страниц, как по таймеру. Время тянется, потенциальные клиенты проходят мимо агентства, даже не заглядывая в его сторону, словно вместо него здесь зияет дыра или булькает грязная лужа, которую можно перешагнуть и уже через мгновение забыть о её существовании. Пару раз в окна стучат девочки-хиппи, одна из которых даже показывает Джисону язык, на что тот показывает язык в ответ. И только к вечеру, когда сумерки опускаются на город и Джисон поднимается с места, чтобы размять затёкшие ноги и зажечь настольную лампу, в дверях появляется молодой мужчина. Музыка ветра из кокосовой скорлупы стеклянно позвякивает над дверью, когда та открывается, и мужчина проходит внутрь, снимая шляпу и озираясь по сторонам. Он скользит взглядом по помещению, и Джисон замирает в стоячем положении, натягивая улыбку и складывая пальцы на краю стола. — А мне кого-нибудь подберёте? — говорит мужчина, обращая, наконец, внимание на хозяина агентства. Когда его губы расплываются в приветливой улыбке, Джисон замечает глубокие ямочки в уголках его рта, а когда глаза немного щурятся, он замечает их разрез. И когда мужчина подходит ближе к столу, Джисон уже понимает на сто процентов, что тот, как и он сам, точно не коренной американец. На самом деле, азиаты в Форт-Лодердейле - не такая уж и редкость. Даже у отца Джисона есть друг-кореец, такой же бывший военный и полицейский, с которым они познакомились в посольстве, когда проходили переквалификацию по месту работы. Однако у него самого, несмотря на то, что в церковь он ходит вместе с корейцами из общины, приятелей и, уж тем более, друзей-корейцев нет. Не мой клиент, — думает Джисон, рассматривая мужчину напротив. К нему такие не ходят. Такие, как он, пользуются популярностью у женщин. Дорогой приталенный костюм, сшитый на заказ или подобранный в бутике по индивидуальным меркам, - Джисон тут же вспоминает про свои пыльные вельветовые брюки и галстук, купленный на распродаже за пару центов; модная шляпа с бархатной вставкой, уложенные набок блестящие каштановые волосы, которые не растрепались под головным убором, - значит, залаченные или пропитанные минимум двумя плотными слоями воска; начищенные туфли, сверкающая на ремне пряжка. Лицо мужчины - чистое и загорелое, - не удивительно для здешнего климата и погоды, но чтобы без единой морщинки, только слегка повреждённое едва заметными рубцами под скулами, но не глубокими. Видимо, последствия пубертата, значит, ещё молодой. Мужчине, на вид, лет двадцать пять, не больше. Ему идёт костюм-тройка, идёт укладка, идёт приторная улыбка. Джисон уверен, что, будь он девушкой, повис бы на его шее, умоляя о свидании. Однако в глазах незнакомца читается что-то далеко не инфантильное, словно за свои годы он повидал уже многое. В общем, правда, не его клиент. — Могу предложить Мисс Портеро, — усмехается Джисон, кивком указывая мужчине на стул. Мужчина садится, не отводя взгляда от его глаз, и от этого становится не по себе, словно его видят насквозь. Шляпа оказывается на столе, Джисон даже не замечает, как и когда конкретно. Сам он опускается на кресло, колёсики на ножках выкручиваются в нужную сторону, и он подъезжает ближе, уже готовый залезть в ящик за пустым бланком, хотя всё ещё не понимающий зачем. — И как она? — Двое детей, в разводе. Живёт одна, — вспоминает Джисон, пожёвывая щёку в перерывах между фразами, — пять котов, четыре собаки. Ей пятьдесят шесть, но выглядит на пятьдесят пять, — мужчина напротив хмыкает и складывает руки на животе, когда откидывается на спинку стула, — в постели предпочитает, чтобы партнёр громко выкрикивал «моя королева» и шлёпал её по заднице. Но ей неприятна грубость, — глаза мужчины округляются. — Как насчёт свидания в ресторане? Незнакомец задумывается ненадолго. — А кто платит? — Она, — пожимает плечами Джисон, — соглашайтесь. Мужчина вздыхает и мычит немного театрально, поджимает губы. — А я думал, Вы. Брови Джисона тут же взлетают вверх. — Как «агентство»? Мужчина широко улыбается. — Как партнёр. Или это не приглашение? — Господи, — пальцы Хана подрагивают. Неужели, очередной сумасшедший? Теперь к нему каждый день будут наведываться только такие? Пока он немного испуганно пробегается взглядом по телефону и чему-то ещё на столе, чем он, в случае чего, сможет защититься, мужчина опускает руку во внутренний карман пиджака. Джисон замечает это только тогда, когда, если бы там был нож, было бы уже поздно. Но вместо ножа из кармана показывается аккуратная складная книжечка. Мужчина кладёт её на стол и двигает к середине, сразу отнимая пальцы и возвращая руки обратно на живот. Джисон смотрит на неё, недоумевая и словно сквозь, пока не замечает золотистый металл значка. — Так Вы из полиции? — выдыхает он, чувствуя, как по позвоночнику спускается холод, то ли от облегчения, то ли от ещё большего напряжения. Он тянется к удостоверению с опаской, но, когда его никак не останавливают, быстро убеждается в том, что мужчина хочет именно того, чтобы Джисон взглянул. — А Вы думали, я за Мисс Портеро? — снова хмыкает тот. — Вы успели переключиться с неё на меня, так что, — он открывает книжечку и рассматривает фото. На нём мужчина выглядит моложе, чем сейчас, но не настолько, чтобы его тяжело было узнать. Затем Джисон смотрит на имя, — Вам удалось сбить меня с толку, Мистер Ли. — Можно просто Минхо, — улыбается тот и протягивает руку, и Джисон моргает пару раз, разглядывая её, как священную скрижаль, и только через несколько долгих секунд откладывает полицейское удостоверение, вытирает собственную вспотевшую ладонь о брюки и принимает рукопожатие. Ладонь мужчины тёплая и слегка шершавая: шершавость - из-за работы, у отца Джисона так же, но рука Минхо ощущается легче и меньше. — Это корейское имя? — интересуется Джисон, отстраняясь и возвращаясь на место. Теперь он садится так, словно на допросе - ровно, натянутый, словно струна. Хотя, он уверен, это и есть допрос, только в зачатке. И не то чтобы он разбирался в этнических особенностях формирования имён, но не нужно быть профессором наук, чтобы понимать, что имя Минхо - корейское, поэтому заданный вопрос несёт в себе, скорее, риторический смысл. В удостоверении вообще написано другое: Рино, и если бы его новый знакомый попросил называть его так, Джисон бы держал свой рот на замке. — Так привычнее, — поясняет мужчина и склоняет голову немного вбок. — А Вы? Неужто, Питер? — Если Вы вычитали это в телефонной книжке насильника, то нет, — Джисон хмурится. Теперь, если дело просочится в прессу и его имя будет фигурировать в газетах, то не лучше ли будет вообще молчать о нём? Хотя как, когда рядом с ним - полицейский? Ещё повяжут за сокрытие фактов и препятствие ходу расследования. — Верно, вычитал, — кивает Минхо, словно читая чужие мысли. — Не заставляйте меня вытягивать это из Вас клещами, мы ведь только начали. Джисон сглатывает. Только начали? Ну точно - допрос. — Джисон, — он больно впивается ногтями в бёдра, наказывая себя за покорность, — Хан Джисон. — Очень приятно, Джисон, но я, по правде говоря, и так знаю, как Вас зовут, — мужчина мягко посмеивается. Джисон белеет: конечно, он знает. Но что за игры? Началось: хороший-плохой коп, только для такой схемы их должно быть минимум двое, а он тут - один. — Не волнуйтесь, отец говорил мне про Вас. Мы знакомы, — он сверкает зубами в улыбке, и его красивые глаза снова сощуриваются, — заочно. Джисон складывает «два плюс два» в голове. — Ваша фамилия - Ли. А отец, случайно, не Филипп? — Ёнбом, — поправляет Минхо и постукивает пальцами по животу, — наши папы работали вместе. Странно, что мы не встречались. — Меня не особо тянет к тому, чтобы абсолютно всё моё окружение состояло из полицейских, — фыркает Джисон, и даже его верхняя губа дёргается. И это правда, например: он никогда не видел себя на месте отца, хотя отец настаивал на том, чтобы он окончил полицейскую академию. Джисон выбрал иной путь - путь банкротства и разочарования, очевидно. — Окружение из жадных до секса старушек - лучше? — спрашивает Минхо. Звучит, конечно, ядовито, но Хан не улавливает в его словах насмешки. — Я умею говорить «нет», — парирует он. Ложь, но объяснять старушкам, что у него нет анкеты в собственном агентстве, он уже привык. — А этому человеку Вы «нет» говорили? Тон разговора резко меняется. Джисон даже чувствует, как его ноги слабеют, когда Минхо, точно уличный фокусник, ловким движением пальцев выуживает из ниоткуда фотографию и протягивает ему. Теперь перед ним сидит не «сын друга отца, полицейский», а просто коп. Джисон смотрит в глаза Минхо перед тем, как взглянуть на фотографию. Они кажутся темнее. Лучистый жёлтый свет настольной лампы выжигает блики на радужке, и они сияют настойчивее из-под резкой тени, отбрасываемой густыми ресницами. Джисон понимает: допрос начался по-настоящему. И теперь он не в своём кабинете, а в кабинете следователя. — Допустим, — мнётся он, исследуя фото на расстоянии, словно оно ударит его током, если он прикоснётся, — он приходил ко мне, — а затем, чуть смелее, — наш общий клиент, да? Минхо подсаживается ближе, съезжая на самый край стула, ставит локти на стол и подпирает подбородок ладонью. Фотография накрывает удостоверение. — Не заметили ничего странного? В его поведении, например? В выборе спутниц? На фото - мужчина средних лет. Самый обычный, ничем не примечательный, но фотография - совсем не обычная: для того, кто знает, что на ней запечатлён настоящий монстр. — Да, странности были, — Джисон закусывает губу, вспоминая детали. Минхо терпеливо ждёт и будто бы даже не дышит, но его дыхание не настолько тихое, каким может показаться, просто оно размеренное и удивительно легко смешивается с фоновыми шумами: с глухим рёвом моторов на улице, с гудением вентилятора, со стуком сердца Джисона. — Он «постоянный». — То есть был у Вас не единожды? — уточняет Минхо, и Джисон кивает. — Он трижды выбирал себе девушку, но, я думал, не складывалось, вот он и возвращался. Выбирал в диапазоне от двадцати трёх до тридцати. У меня тут нечасто молодые встречаются, но парочка анкет завалялась. — Тогда, чем же я заслужил Мисс Портеро? — вдруг улыбается Минхо, глядя исподлобья. Игриво, думает Джисон, ну что за полицейский такой? Образ «настоящего копа» трещит по швам. — Это чтобы Вам не понравилось, и Вы вернулись, — шутит он. И от собственных слов почему-то становится неловко. Уши и щёки моментально вспыхивают. Особое влияние на это оказывает немигающий взгляд Минхо, улыбка которого становится только ядрёнее, словно острая уличная еда, от которой горит рот и сводит желудок, - ощущения ровно те же. — Вы не помните, каких именно девушек ему предложили? — У меня всё по папкам, — совершенно искренне признаётся Джисон, прогоняя смущение, как назойливое насекомое, пищащее около уха. Но вдруг какое-то странное чувство накатывает на него изнутри, из селезёнки, приходя на смену смущению. Будто под рёбрами поднимается ураган. — Меня посадят? — выдаёт он. И когда он произносит это вслух, совсем не контролируя свой язык, ураган под рёбрами становится смерчем. Ему страшно. Он осознаёт это только сейчас, и осознание срывается с небес раненной охотником птицей. Лицо Минхо вытягивается так, словно он увидел призрака. — Это ещё почему? — Ох, — Джисон цепляется пальцами за галстук, чтобы было чем занять беспокойные руки, — я же как сутенёр. Звучит так, словно я лично тех девушек под психа подкладывал. — Не придумывайте, какой сутенёр? — Минхо морщится. — Сейчас столько хиппи-малолеток таскается по притонам. А сколько из них в свои четырнадцать уже с пузом? Дважды, а то и трижды. А Вы развлекаете бабушек в своей каморке, даже не подозревая о том, сколько их сейчас трахается под психотропами этажом выше. Брови Джисона взлетают вверх. — Прямо там что ли? — он бросает быстрый взгляд на потолок. Минхо закатывает глаза. — Это я образно. Невероятно, но смерч утихает. Обломки паники не успевают даже подняться с земли вслед за его разрушительными потоками. Минхо отшучивается, значит, можно верить, что всё в порядке. — Они украли у меня таблетки, — выдаёт Хан. Неожиданно он решает, что он должен признаться в этом. Словно не у него украли успокоительное, а он его украл. — Это как? — Хиппи часто меня донимают, — его прорывает, — пишут всякое дерьмо на окнах, стучатся, дразнятся, а недавно вломились в офис, раскидали тут всё и украли фенибут, — он решает умолчать о том, что они сделали с одним из углов его помещения. — Ну и, — Минхо прыскает и хихикает как-то слишком долго, видимо, осознавая ситуацию. Не сложно догадаться, что «брачное агентство» - главный враг «новой молодёжи» наравне с президентом, — что пишут? — Что мой бизнес - херня и я должен потрахаться, — чеканит Джисон. Минхо как-то слишком резко замолкает. И пялится на него в оба глаза. И снова собственные же слова ловят Джисона в клетку неловкости. Уши розовеют и нагреваются, как под СВЧ-излучением. Ему следует сунуть в рот носок, чтобы меньше болтать. — Вам нужно выпить, — кивает Ли. Настойчиво кивает. Что ж. Могло быть и хуже. — Я угощаю, — добавляет он. Нет, не могло. Джисон смущается, давясь биением собственного сердца где-то в глотке. Последний раз его звали выпить, если задуматься… никогда? Он выпивал с отцом пару раз, иногда - после работы, в баре, иногда - дома, в одиночестве. Девушек никогда не цеплял, считая это профессиональной деформацией, - о каких быстрых связях может идти речь, когда у тебя на уме десяток пенсионеров с жалобами на недостаток полового влечения к партнёрам, с которыми они прожили полжизни? Но чтобы прям так? В его же агентстве? Друг семьи, это понятно, но не после слов о «потрахаться». — Правда, идёмте, — Минхо сгребает со стола удостоверение и фотографию преступника, прячет в карман пиджака, — я вижу, что Вам неудобно. Мне тоже, — он пожимает плечами, — но наши отцы не знакомили нас, и я бы хотел отомстить им за это. — Я работаю до десяти, — Хан ищет оправдания. Он ищет их изо всех сил, но Минхо смотрит так, словно знает, что тот может закрыться в любой момент, потому что всё равно больше никого здесь не будет. И если он так думает, то он чертовски прав. И по Джисону действительно видно, что ему нужно выпить. Если честно, он ужасно вымотался за день. Даже не за день, а за неделю. Если пару месяцев до этого он терпел, то сейчас из него словно выкачали все соки. Сначала «аптечный ковбой», потом насильник и разговор с отцом, полиция. Бесконечные проблемы с жарой и арендой, слово «долг», красной краской выведенное на сетчатке, кричащее, как надписи, которые хиппи оставляют на окнах его офиса. Может, согласиться? — проскальзывает в голове. И кто Джисон такой, чтобы не вцепиться в эту мысль зубами? Он смотрит через стол на мужчину в дорогом костюме совершенно новым взглядом. Он тот, кого хочется узнать поближе и с кем у них сразу заладилось, разве нет? Может, из этого что-то да выйдет. Не в плане того, чем занимается его агентство, а в плане «провести остаток вечера в хорошей компании»? — Захватите папку с девочками, — кидает Минхо уже от двери, когда Джисон выключает светильник и достаёт ключи из ящика. Он замирает, осознавая сказанное мужчиной. Господи. Девочками не для него, - не для того, чтобы он выбрал кого-то, пока они будут заказывать виски со льдом, - а девочками, с которыми гулял преступник. Точно. Со спины будто заживо сдирают кожу. Он такой идиот. Минхо ухмыляется. Всё-то он понимает. До «выпить» они едут на автобусе. Джисон не имеет понятия, куда его тащит Минхо, и слепо доверяется ему. Но едут они к побережью, это он знает точно. Троица девушек улыбается им с другого конца автобуса всю дорогу. Точнее, не им, а Минхо. Одна из девушек - веснушчатая, в длинной белой юбке с грязным подолом и в рубашке явно не по размеру, вторая - с алыми цветами в рыжей копне кудрявых волос, третья - смуглая, с ресницами такой длины, что ими можно достать до Солнца. Минхо вежливо улыбается им в ответ, и девушки, весело хихикая, выбегают на одной из остановок, не заплатив за проезд. Джисон и Минхо выходят на следующей. Вечерний морской бриз забирается под одежду, щекочет кожу и треплет волосы. Бар, к которому они приближаются, находится в самом конце улицы, там, где дорога сворачивает от побережья на пологую сопку, утыканную одноэтажными пляжными домиками. У побережья много увеселительных заведений, но идут они в конкретное место - в бар с моргающей пурпурным неоном вывеской «Tympany Five». Мимо пролетают автомобили, гудят клаксоны, лают собаки, кричат и смеются подростки, громко свистят молодые парни кому-то вслед. Минхо идёт чуть впереди, и походка его словно рассекает всю эту шумиху, а Джисон лишь вдыхает свежий морской воздух и отголоски его парфюма, спрятав руки в карманы брюк. Признаться, он чувствует себя лишним в прибрежной суете, но полицейский под боком странным образом вселяет в него уверенность и спокойствие. — Где Ваша шляпа? — вспоминает Джисон. — Оставил у Вас, — Минхо улыбается, не оборачиваясь на него, — чтобы вернуться. Забавно, думает Джисон, то, что он с такой лёгкостью принимает флирт от мужчины. То ли время на него так влияет, то ли хиппи, то ли предстоящий вечер. В баре темно и накурено. Джисон сам не курит, но не имеет ничего против. Минхо быстро находит свободный столик, и они пробираются к нему сквозь толпу. Кто-то стоит и заливается хохотом, расплёскивая пенное пиво из кружки на пол, кто-то тянет за руку официантку, уводя от соседнего столика и обещая чаевые побольше, кто-то сидит тихо и наслаждается музыкой. Музыка. Эра джаза началась тогда, когда Джисон ещё не родился, а закончилась, когда он был ещё слишком мал и напуган, чтобы разбираться в музыке. Он не успел застать расцвет джаза: когда отец вернулся с фронта и перевёз их семью в Америку, джаз уже угасал, а в пятидесятых, когда Джисон из ребёнка становился подростком, страну захлестнул музыкальный бум. Кантри, свинг и фолк - он услышал всё это в сознательном возрасте, но теперь эти жанры навевали не самые приятные воспоминания, так как несли в себе крепкую связь со временем, когда погибла мама. Джаз тоже напоминал о матери, но не так. Отец покупал ей пластинки, Джисону тоже, и они слушали его вместе, пока отец пропадал на работе: за готовкой, проверкой уроков, чтением книг. Теперь, в шестидесятых, наткнуться на джаз было куда тяжелее прежнего, и Джисон помнит, что бывал на концерте лишь однажды, когда ему только-только стукнуло пятнадцать. Минхо отодвигает для него стул, и он садится туда, откуда видно край сцены и скромную группу темнокожих артистов на ней. Садится, видит и слышит. Слышит то, что так любит. И каждая нота, каждый взлёт, каждое падение мелодии - всё это ранит его сердце и моментально залечивает нанесённые раны. Так трепетно. Так хорошо. Минхо опускается на стул не напротив, а рядом, взмахом руки подзывает официантку, вытягивает из кармана пиджака портсигар и закуривает. Джисон отрывается от сцены, когда слышит, как чиркает спичка. Минхо выдыхает, и из его аккуратных губ тянется струйка сизого дыма. Темно. Шумно. Музыкально. Красиво. Ему это подходит. — Как вы его поймали? — спрашивает Джисон, когда официантка в узких джинсах и белом фартуке ставит на их столик напитки с круглого железного подноса и удаляется к барной стойке. Они собирались отвлечься от дел, наверное, но насильник из агентства никак не отпускает его сознание. — Он выпивал с девушкой в клубе. Свидетель сказал, что вели они себя вполне обычно, как типичная парочка на первом свидании, но он обратил на них внимание именно потому, что девушка напилась слишком быстро, и это показалось ему странным, — Минхо берёт в руку стакан и делает большой глоток, морщится, затягивается сигаретой. Джисон тоже выпивает, слушает внимательно, стараясь не отвлекаться на капли испарины со стакана, стекающие по чужим пальцам, — свидетель вышел за ними из клуба, и увидел, как мужчина запихивает девушку в машину, а та даже не сопротивляется. Они с охранником задержали его и вызвали полицию. Патруль был близко, так что его быстро забрали и увезли в участок. Допросили, подняли адрес, обыскали квартиру, нашли вещи, которые пропали у некоторых изнасилованных ранее женщин. Одна из жертв его опознала. А в крови девушки, с которой он пил в тот вечер, нашли наркотик, у него - следы этого наркотика на вещах, нож и Ваш номер телефона. — Набор просто чудо, — хмыкает Джисон. Минхо качает головой и дёргает бровями, молчаливо соглашаясь и вновь прикладывая губы к стакану. — Странно то, что раньше он просто ловил заплутавших девчонок, а теперь устроил настоящее свидание, открывшись. — Решил остепениться, — вздыхает Джисон, — не получилось. — Может, Ваше агентство не работает так, как надо? — Минхо кидает на него взгляд, полный издёвки, но доброй, дружеской, как если бы он хотел вывести на эмоции не ради того, чтобы задеть за живое, а чтобы узнать, в научных целях, какая реакция за этим последует. — Это камень в мой огород? — возмущается Джисон. — Папаша надоумил? Если честно, он бы и рад разозлиться, но не получается. Минхо создаёт вокруг себя подозрительно спокойную ауру. Даже когда пытается зацепить, как сейчас. И этот джаз, этот дым повсюду. Всё это действует, как наркотик, а Минхо - тот, кто его подсыпает. — Нет, просто Вы, эксперт в отношениях, пошли со мной и не оповестили никого об изменении в своих планах, и исходя из этого, вряд ли кто-то ждёт Вас дома после работы, — улыбается Минхо, явно ужасно довольный собой. Сигарета тлеет в его пальцах. Он почти не курит, затянулся лишь пару раз, но сигарета придаёт его словам драматичности и веса. Джисон задирает нос и перекатывает лёд и жидкость в стакане. Судя по вкусу, Минхо заказал ему виски. И попал в точку. — Дилер не употребляет свой товар, — важничает он. — Сухой закон отменили довольно давно, но Ваш папа никогда не дождётся внуков? Джисон усмехается на выдохе и делает очередной глоток. Даже два. — Никогда, — кивает он. — Покажу ему анкеты грязных старушек, слепит мне братика. Или останется импотентом после увиденного. Минхо смеётся. Не хмыкает или хихикает, а позволяет своему голосу прорезаться. И это происходит, когда одна мелодия постепенно сменяет другую на сцене, поэтому его смех попадает в затишье в перерыве, но для Джисона это звучит так, словно музыка не заканчивается. Джаз томным шёпотом ласкает уши, проникает в самую душу, смешивается с алкоголем в стаканах, путается в сигаретном дыму. Джаз пьянит, сливаясь с кровью воедино, искрится, срывается вниз вслед за пеплом, дурманит, завораживает. Смех Минхо, как джаз. И только скрученная в трубку папка с анкетами девушек, торчащая из кармана брюк, слегка отрезвляет. — Вы один из них? — О ком Вы говорите? — Минхо щурится, пытаясь понять, о чём речь. — Хиппи. Мужчина фыркает. — Думаете, это я написал на Ваших окнах, что Вам нужно потрахаться? — Может и нужно, — бубнит Джисон куда-то в стакан и осушает его залпом, надеясь спрятать за ним вспыхнувшие щёки. Он чувствует кожей взгляд Минхо на себе, чувствует, как его изучают, присматриваются к нему. Наверное, Минхо в этой ситуации намного легче. Он коп, он знает всё о поведении совершенно разных людей, его обучили. Наверняка он составил детальный психологический портрет Джисона сразу же, как только переступил через порог его агентства. Джисон тоже мог бы, если бы прочитал хотя бы одну из тех книг по психологии, что пылятся на его полках. — Мне не нравится то, как они ведут себя, — Минхо вытягивает из портсигара вторую сигарету, — у всего есть допустимые границы и нормы. Например, — он осекается и поглядывает на давящегося алкоголем Джисона как-то ехидно, — не стоит пить виски залпом, но это же не значит, что его вообще нельзя пить, — Джисон хмурится, но он согласен: это он зря. Мутить начинает сразу же, жар, словно кипяток, разливается по пищеводу, но это пройдёт, - уверяет он себя, - зато голова остынет. — Секс-революция - это круто, вандализм - нет, — продолжает Ли, — пройдёт пара лет, и эти ребята докажут, что были правы насчёт любви и свободы, но половина из них банально не доживёт до развязки, просто потому что кого-то застрелят республиканцы, кого-то задушат болезни. Или они сами друг друга переубивают. — Гражданская война хиппи? — предлагает Джисон, возвращая стакан на стол, и лёд трещит внутри него, стукаясь о стенки. — Нет, скорее, новая мода. С любви на кровопролитие, — Минхо пожимает плечами и обхватывает сигаретный фильтр губами, — из крайности в крайность, — констатирует он и чиркает спичкой. — Это в будущем, — морщится Джисон, — а сейчас? Что больше помогает в работе? Любовь или перестрелки? — И то и другое: когда идёшь на дело с холодной рукой, но с сердцем, не лишённым сострадания, — Джисон замечает, что губы Минхо краснеют. Чем больше алкоголя он выпивает, чем больше табака выкуривает, тем темнее, тем интереснее для исследования они становятся. — А Вам? — Я не собираюсь стрелять в старушек, — удивляется Хан. — А если перефразировать? — Минхо снова расплывается в этой своей улыбке и наклоняется на толику ближе, но эти жалкие миллиметры не остаются незамеченными Джисоном, и он закусывает губу в мгновенном смущении. — Грубость или нежность? — И то и другое, — признаётся Джисон и проскальзывает взглядом по губам напротив перед тем, как отвернуться, трусливо сбегая от продолжения разговора, и махнуть рукой, подзывая официантку. Минхо тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула, переводя внимание на сцену. Теперь они просто пьют и наслаждаются музыкой. После третьего виски язык Джисона развязывается. — Почему мы здесь? Минхо поворачивает голову в его сторону и быстро моргает. — Потому что Вам нужно было выпить? — тянет он, и его утверждение больше походит на вопрос, словно у него есть несколько вариантов ответа, но лишь один из них - правильный, и он никак не может выбрать какой конкретно. — Или Вы забыли и Вам уже хватит?— мужчина кивает на его выпивку. — В смысле, почему джаз? — уточняет Джисон, но всё равно краснеет. Неужели он выглядит пьяным? Ему кажется, что это не так, но кто знает, как он смотрится со стороны. — Потому что мне нравится джаз, — пожимает плечами Минхо, — если Вам не по вкусу, мы всё ещё можем уйти. — Нет-нет, — Джисон даже подскакивает на стуле, размахивая руками, и Минхо мягко посмеивается, перехватывая его ладони и опуская обратно вниз, — я обожаю джаз, — уверяет он, и слово «обожаю» вырывается из его лёгких на выдохе, почти с гортанным хрипом. Он выглядит сейчас, как обиженный ребёнок, но по сути, так и есть, потому что как вообще можно подумать, что ему не нравится джаз? Это даже оскорбительно в каком-то смысле. — Всё в порядке, Джисон, — продолжает смеяться Минхо, и его пальцы успокаивающе сжимают пальцы Хана, — я тоже его обожаю. Джисон выдыхает с облегчением. Это хорошие новости, потому что совпадение музыкальных вкусов для него - яркое «да» и зелёный свет в общении с человеком. — Я в восторге от этого места, даже не знал, что такое существует, — признаётся он. — Вам бы почаще выбираться куда-то в город, — пальцы Минхо последний раз сжимают его руку и исчезают. Джисон тут же хватается за стакан, чтобы унять дрожь и желание вернуть прикосновения обратно. Он не слишком тактилен с незнакомцами, но Минхо действует на него иначе, будто они знакомы чуть дольше, чем пару часов. Он вызывает доверие, на него можно положиться, он обожает джаз и платит за выпивку. Есть ли аргументы против того, чтобы подержаться с ним за руки? Взгляд Джисона направлен на его пальцы, открывающие портсигар. Он не замечает, что пялится, пока пальцы не замирают, даже не достав сигарету, и тогда Джисон переводит взгляд на лицо мужчины. Тот смотрит заинтересованно прямо в глаза, словно ждал всё это время, когда их взгляды пересекутся. Поймал, — думает Джисон, и закусывает губу. — Мне некогда, — кидает он, стараясь звучать небрежно, но звучит вместо этого жалко. Он даже прокашливается после своих слов, будто это сможет исправить ситуацию, — и не с кем, — добавляет он. И лучше бы он не договаривал. Потому что это звучит ещё более жалко и неуместно, и ему тут же становится жутко стыдно за свои слова. Он ведь не намекает ему на что-то, он констатирует факты, но Минхо делает только хуже, когда, вместо ответа, «угукает» и возвращается к своим сигаретам. Чёрт меня дери, — корит себя Хан, стискивая зубы и жмурясь. Это звучало как нелепая просьба «погулять с ним ещё раз». А Минхо ведь позвал его в бар не потому, что они лучшие друзья или «парочка», он сделал это из сострадания и желания поболтать с косвенным знакомым, а Джисон только и делает, что ведёт с ним странные диалоги и меняет цвет лица, точно хамелеон. Сначала нужно заинтересовать человека, а потом уже показывать свою «неловкую» сторону. Хотя, в принципе, если показываешь её сразу и человек не пускается наутёк, значит, шансы есть, и шансы велики. И Минхо не сбегает, только облизывает губы и долго разминает пальцами сигаретный фильтр. Что ж, весьма необычно. Утром воскресенья Джисон просыпается с жутким похмельем. Его не выворачивает наизнанку, конечно, но он дрожит, как невротик, и голова трещит так, будто ночью на неё надели железный таз и стучали по нему кувалдой. Масла в огонь подливает ещё и то, что именно по воскресеньям он должен вставать не в девять утра, чтобы к десяти открыть своё агентство, а в шесть, потому что в семь начинается воскресная служба, а до церкви ещё нужно добраться, - их община привязана к одной определённой, а не рассредоточена на несколько на выбор, так что времени на полежать пару минут после пробуждения, поесть, спокойно умыться и собраться без паники нет, поэтому Джисон носится по квартире, собирая остатки чистой одежды и бодрости, на ходу проглатывает кружку кофе, колдует что-то в ванной и вылетает на улицу, всю дорогу потом вспоминая, запер ли он дверь на ключ. — Привет, — чужая рука опускается на его плечо, когда он заканчивает разговор с папой и тот, удручённо вздыхая, удаляется в светлое здание храма, куда уже стягивается большая часть прихожан вслед за священником. Это утро - тёплое и светлое. Погода в Форт-Лодердейле портится, вообще-то, не слишком часто, но сегодняшний день обещает быть не просто жарким, а по-настоящему мучительным, потому что уже к семи утра солнце шпарит так, словно собирается превратить этот город в дымящуюся кучку пепла. Отцу Джисон рассказывал о том, как поговорил с полицейским вчера, упомянул, что им оказался сын его друга, но опустил некоторые подробности продолжения вечера. Хотя, он уверен, отец точно о чём-то догадывается, просто потому что Джисон выглядит именно так, словно пил - и пил много, а ещё, возможно, от него пахнет соответствующе, несмотря на то, что он успел почистить зубы и надушиться туалетной водой перед выходом. Он оборачивается, проводив отца взглядом, и его челюсть буквально падает на землю. — Минхо? Мужчина в чёрном костюме улыбается во все тридцать два. И Джисон хочет ударить его, просто потому что похмелье не оставило на нём и следа. А ещё его сердце пропускает удар, когда он видит чужую улыбку. Сегодня, в их вторую встречу, он смотрит на Минхо впервые при таком освещении. В вечернее время суток, в жёлтом блеске настольной лампы или в темноте бара его лицо кажется более загорелым, чем оказывается на самом деле. Однако тон его всё такой же ровный, ресницы всё такие же длинные, в уголках губ - всё те же глубокие ямочки, а челюсть и подбородок выбриты настолько гладко, словно мужчина только-только окончил среднюю школу и вовсе не знает о том, что такое «усы». А ещё тёмно-ореховый цвет его глаз кажется ярче, словно смешался с вязкими каплями мёда, и каштановые волосы не залиты лаком или воском, но аккуратно уложены назад и заправлены за уши, однако пара прядок всё же выбивается из чёлки и спадает на высокий лоб. — Сюрприз, — хихикает он и щурится, как довольный кот, стащивший что-то со стола и не пойманный за этим. — Что Вы здесь делаете? — неуверенно произносит Джисон и почти заикается. Просто потому что его сердце стучит так, что сбивает дыхание. И он рад. Поражён, но рад, что встретил Минхо. Если честно, он проснулся сегодня с мыслью, что вообще больше его не увидит, если только не убьёт кого-нибудь и не загремит в его отдел в наручниках и с отбитой полицейской дубинкой задницей. Плечи Минхо неясно дёргаются, и он поджимает губы, но не отводит взгляд от глаз Джисона, словно выискивая в них ответ для самого себя. — Вы же не ходите в церковь, — продолжает Джисон. Слишком уж сильно его сбивает с толку нарисовавшаяся ситуация, и он отчаянно хочет достучаться до правды. Какие у Ли могут быть причины, чтобы за столько лет появиться в церкви впервые именно в этот день? Если бы Минхо ходил сюда раньше, он бы точно его заметил. А если он ходил в другую церковь всё это время, то почему в этот раз появился именно в этой? Его отец, конечно, ходит как раз сюда, но не мог же он повлиять на сына за такой короткий промежуток времени? И почему-то хочется верить, что Минхо оказался здесь не случайно и не потому, что давно не молился, а чтобы повидаться с Джисоном. Но даже если Джисон этого хочет и искренне верит в то, что это его желание может быть правдой хотя бы на толику, то это не значит, что это действительно так. Всё-таки вчера они с Минхо разошлись довольно сухо и неловко, словно им было легче даже до того, как они выпили, хотя обычно бывает наоборот. Папку с анкетами забрал безмолвно, самостоятельно вытянув её из чужого кармана. Минхо даже не оставил ему свой номер, - только шляпу на столе в агентстве. Что ж, может, он решил встретиться с Джисоном как раз из-за шляпы. Но почему в церкви, а не в офисе? — Я атеист, — выдаёт Минхо и хватает Джисона под руку, чтобы увести в храм. Джисон ничего не понимает. В церкви им раздают Библии. Минхо садится рядом с Джисоном, а не рядом с отцом, а отец, кажется, вообще не замечает его присутствия, сидя поодаль, на лавке, с отцом Хана. Пока священник читает проповедь у алтаря, Джисон кидает на Минхо короткие взгляды. Тот хмурится, сгорбившись над открытыми страницами Евангелия и воровато озирается периодически, словно кто-то может напасть на него со спины или поймать за шиворот и вывести из церкви. Джисон изо всех сил старается не рассмеяться, потому что тогда выгонят его, а не Минхо. По окончании службы Минхо вылетает из церкви, как ошпаренный, и Джисон торопливо прощается со священником, кивает знакомым и папе и плетётся за ним, - на самом деле, лишь делает вид, что плетётся, а сам подгоняет себя в надежде, что тот ещё ждёт его где-то снаружи. Он находит его на лужайке, у ворот, отделяющих территорию храма от дороги и жилого квартала. — Не думал, что это так сложно, — выпаливает Минхо, как только Джисон подходит к нему, — но пахнет там классно, мне понравилось. — Говорите так, словно никогда не были в церкви, — хмыкает Джисон, ухмыляясь, но вся весёлость тут же сползает с его лица, когда Минхо впивается в него круглыми глазами и виновато поджимает губы, — что, совсем никогда? — Минхо осторожно кивает. — Тогда, зачем? — Разведка, — выдавливает из себя тот после пары долгих секунд раздумий под настойчивым взглядом Хана, — скажем так. — Значит, всё-таки думаете, что я сутенёр? — Вы-то тут причём? — изумлённо роняет Минхо, и Джисон успевает поникнуть в плечах и потерять дыхание. Он даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находится, теряется, словно его застали врасплох. Может, у Минхо тут дело, расследование? В любом случае, единственное, чего он не успевает, так это начать думать над своими ощущениями после сказанного мужчиной. Он только замечает, что от слов Минхо ему моментально становится грустно, но тот осекается практически сразу же, разбито прикрывая глаза и выставляя вперёд ладони. — Я не это имел в виду. Дело как раз в Вас, — и снова осекается, когда Джисон бледнеет и, наверное, начинает становиться прозрачным, — дерьмо, — шипит он, и вдруг его лицо вытягивается в испуге, и рука взлетает к губам, прикрывая их, — ой, — икает он, — я не могу говорить такое у храма Божьего, да? Джисон, до этого молча наблюдавший за всей этой пантомимой с выражением на лице, которое должны сфотографировать и напечатать в словаре в качестве определения «недоумения», прочищает горло. — Эм, — мычит он, — думаю, Богу насрать. И только после этого Минхо успокаивается, опадая всем телом. — Блять, — выдыхает он, — Вы уверены? Джисон потерянно улыбается уголком рта, всё ещё ничерта не понимая, но замечая, что Минхо становится легче, когда они позволяют себе сквернословить. — Блять, да, — кивает Хан, с опаской заглядывая в чужие глаза. — Из Вас демоны выходят или что? — Нет, просто, — Минхо закрывает лицо руками и не торопится их убирать, — мой отец говорил, что Вы верующий, а я, — он прикусывает язык, не договаривая. Опускает руки. Снова смотрит в глаза так, словно ищет ответ, но Джисон действительно не имеет понятия, что за представление он устроил, поэтому изгибает бровь и ждёт. Ждёт, что Минхо объяснится, но вместо этого тот набирает полные лёгкие воздуха, медленно выдыхает, сглатывает и говорит: — Классный галстук. Джисон пялится на него, не моргая. Минхо не дышит. Всё как в бреду: они стоят друг напротив друга, за их спинами после службы из церкви выходят люди, разбредаясь по домам, по траве, в нескольких метрах от ног, прыгают птички, и светлая атмосфера предполагает такой же светлый настрой, но что-то идёт не так. Джисон опускает голову и пялится на свой галстук. Он схватил первые попавшиеся вещи сегодня с утра: чёрные брюки, серую рубашку, жёлтые носки и, — да простит его Всевышний, что он заявился в таком виде в церковь, — фиолетовый галстук с крупными малиновыми рисунками-лилиями. — Спасибо, наверное, — робко роняет он. И вдруг Минхо совершенно обезоруживает: — Какие цветы Вам нравятся? Джисон бледнеет пуще прежнего. — Ромашки, — еле слышно проговаривает он. — Ну, я пойду. Вот и всё. Минхо уходит. Просто уходит, оставляя его на зелёной лужайке, провожающего широкую спину в чёрном пиджаке куда-то вдаль, вдоль дороги. — А шляпа? — кричит Джисон через забор. — Да, шляпа, — улыбается Минхо, машет ему рукой и продолжает свой путь. В груди Джисона разрывается что-то ненормальное. Он ещё долго стоит на лужайке и думает о Минхо. Крест на крыше храма отбрасывает гигантскую тень ему под ноги. Удивительно, но на этом их встречи не заканчиваются. Через пару дней, во вторник, когда Джисон закрывает смену, ковыряясь ключами в замочной скважине, его окликают, и он подпрыгивает от неожиданности, роняя ключи на асфальт. Когда он садится на корточки, чтобы поднять их, его пальцы сталкиваются с чужими, и он одёргивает руку, впиваясь испуганным взглядом в кого-то, кто сидит на корточках рядом. — Ой, — смеётся Минхо, — простите. Сердце Джисона взвывает сиреной в этот момент. «Военная тревога!» — гремит оно, и Джисон кое-как находит в себе силы, чтобы подняться на трясущихся ногах. Что он здесь делает? Ответ на этот вопрос приходит сам собой. Сначала Минхо отдаёт ему поднятые с земли ключи, затем - его вторая рука, до этого спрятанная за спиной, возникает между ними. Джисон замирает на мгновение, уставившись на то, что протягивает ему Минхо. А потом его лицо вспыхивает красным и пульс раскатами грома ударяет в затылок. Ромашки. Целый, блять, букет. — М-м, — икает он, метая взгляд от букета к застывшему в неопределённого вида гримасе лицу полицейского: он то ли обезумел, то ли вот-вот рухнет в обморок, но его глаза сияют так, словно в них литрами вкачивают солнечный свет, — мне? — Вы же сказали: ромашки. Джисон выхватывает букет и прижимает его к груди. Озирается, словно боится, что его кто-то пристрелит. — Я же не думал, что Вы действительно их притащите. Сияющие глаза Минхо меркнут, губы вытягиваются. — Не нравятся? — Шутите? — вскрикивает Джисон, и его голос почему-то звучит слишком резко и громко, так, что он сам пугается, чего уж говорить о Минхо. Поэтому он извиняется взглядом перед тем, как продолжить, тише и мягче, словно даже заговорщически. — Нравятся, — признаётся он. Нет, правда, он в восторге. Он в таком восторге, что его поджилки трясутся, а бабочки в животе водят хороводы вместе с органами. Но как это воспринимать? Как на это реагировать? Он сам-то никогда не дарил никому, кроме матери, цветы. И то: ей - на день рождения, — но зачем? — Вы же сказали: ромашки, — повторяет Минхо, словно в этом заключён какой-то особый смысл, который Джисон давным-давно должен был разгадать, — прогуляемся? Джисон теряет последние капли рассудка. И соглашается. Несмотря на все странности и неловкость, разговор завязывается довольно легко. Они с Минхо пешком идут до набережной, и полицейский рассказывает ему про приговор для насильника, которого они поймали в пятницу. Джисон снова называет себя сутенёром, и узнаёт, что девушек из папки с анкетами, которую он отдал Минхо после бара, вызывали на допрос, и это заставляет его винить себя в случившемся и громко негодовать, и он даже грозится закрыть своё агентство, но Минхо толкает его в плечо и пытается переубедить его, утверждая, что он помогает людям. Джисон не знает, про каких таких «людей» идёт речь, но ему приходится согласиться, пока Минхо не приставил пистолет к его виску и не переубедил силой. На набережной они останавливаются у парапета возле одного из причалов и облокачиваются на него, чтобы понаблюдать за морем. Минхо рассказывает о своём детстве. О том, что он, так же, как и Джисон, переехал с семьёй в Америку после окончания войны. Только вот если Джисон переехал вместе с мамой, и она умерла от болезни уже здесь, то мама Минхо умерла ещё при родах, поэтому он никогда не знал её, но всегда носил с собой её фото. — Красивая, — ахает Джисон, когда Минхо, по его просьбе, достаёт фото из кошелька, чтобы показать ему, — Вы с ней очень похожи. — Да? — улыбается Минхо, убирая фотографию обратно в кошелёк. — Я тоже красивый? — его глаза ехидно сощуриваются. Джисон вспыхивает и кусает губы. Не самый лучший момент, чтобы говорить Минхо о его привлекательности, но тот, очевидно, давно отпустил ситуацию, да и нет ничего такого в том, чтобы подбодрить его комплиментом, тем более если этот комплимент - чистая правда. — Очень даже, — смущённо произносит он, всячески пряча глаза, но получается плохо. Всё то время, что они стоят у ночного причала, он смотрит далеко не на перекатывающиеся за парапетом и разбивающиеся о камни пенистые волны, не на алые брызги заката, широкими мазками пачкающие тонкую линию горизонта и пушистые перья облаков, а на острый профиль мужчины рядом. Минхо красивый. Минхо притягательный. Минхо завораживающий. Плеча вдруг что-то касается, шуршат мелкие лепестки ромашек и пергамент, обёрнутый вокруг букета. Над ухом дребезжит тихий девичий смех. Тонкая рука обрывает цветок и исчезает из поля зрения, и заторможенной неожиданностью реакции Джисона не хватает на то, чтобы обернуться вовремя. Щеки касаются тепло и влага и исчезают так же быстро, как возникли на ней. Минхо заливается хохотом, когда Джисон крутится вокруг себя, пытаясь поймать нападавшего хотя бы взглядом. Он закатывает глаза и цокает языком, когда видит долговязую девушку в рваной майке, обвешанную жемчужинами бус и браслетами из пористых камней и перламутровых ракушек. Её босые ноги шлёпают по брусчатке, оставляя на ней мокрые следы, а крошечные белые руки перебирают тёмные пряди волос, вплетая в них зелёный стебелёк украденной из букета ромашки. Девушка подмигивает, посылает ему воздушный поцелуй, и задорное хихиканье уносится дальше по тротуару, вдоль набережной. Джисон дуется, несильно ударяя Минхо по плечу, и тот раздаётся новой порцией хохота, когда смотрит на его хмурое лицо. — Это Ваша работа, Мистер Детектив, — язвит Хан, — бороться с преступностью. — Ну извините, — стонет Ли, пытаясь отдышаться, — хиппи, ворующие цветы, слишком опасны. Однако, признаюсь: Ваше лицо - преступно глупое, но борьба с этим не входит в мои должностные обязанности. — Глупое? — взвывает Джисон. — После того, как я назвал Вас красивым? Теперь Минхо получает по плечу букетом, и несколько белых лепестков взмывают вверх и, раскачиваясь в воздухе, планируют на землю. — Глупое, — кивает он, успокаиваясь, наконец. Но лучезарная улыбка всё ещё держится на его губах, и Джисон жутко бесится от этого. — Мне больше не о чем с Вами разговаривать, — фыркает он и отступает на шаг, но Минхо хватает его за галстук и дёргает на себя. Джисон роняет вздох, почти врезаясь в его грудь своей. Его сердце колотится, тарахтит, словно нескончаемая автоматная очередь. — Куда Вы пойдёте с таким глупым лицом? — посмеивается Минхо, нависая сверху и выпуская галстук. — Сотрите хотя бы помаду, для начала. Его ладони перемещаются на шею Джисона. Тело простреливает дрожь. Кипящий холод пронзает позвоночник. Большим пальцем одной из рук Минхо проводит по щеке, надавливая. Его тёмные глаза следят за тем, как чужая кожа проминается под нажатием, а Джисон следит за его тёмными глазами. Наверное, хиппи поцеловала его щёку, когда крала ромашку, - вот что это было за касание. Наверное, она испачкала его помадой. Джисон вытягивает шею и склоняет голову набок, позволяя пальцам Минхо делать всё, что нужно, чтобы избавить его от отпечатка косметики. Его лицо над Джисоном - так близко, что он может чувствовать тепло его дыхания. Его веки опущены, ресницы дрожат, улыбка постепенно сходит на нет. Джисон думает, замечает ли Минхо, насколько он раскалён? Видит ли он, насколько Джисон покраснел? Ощущает ли он дрожь его тела? Понимает ли он, сколько власти имеет над ним? — Нет там никакой помады, — шепчет Минхо. Понимает, конечно. Вообще всё понимает. Палец Минхо исчезает, и он наклоняется. Джисон слабеет в его руках и замирает, не дыша. Губы Минхо невесомо касаются щеки. Это прикосновение слабее, чем то, что оставила хиппи. Но отклик от него поражает всю нервную систему разом, подрывает остатки сил, уничтожает самообладание. — У Вас очень мягкая кожа, — произносит Минхо, опаляя дыханием скулу Джисона, и Джисон рвано вздыхает, находя пальцами свободной руки лацкан пиджака Ли перед тем, как всё в его голове летит к чертям, падает, переворачивается, как вещи в каютах корабля, раскачиваемого штормом, когда зубы Минхо прикусывают его челюсть, а руки с шеи перемещаются в волосы. Минхо не просто так делает всё это. Минхо заявляет свои права на него. Джисон осознаёт ясно как день: он погряз. Глубоко и надолго. Они встречаются почти каждый день на протяжении месяца. Минхо ловит его после работы или намного раньше, вынуждая закрываться за час или за два до положенного времени, а потом они гуляют по набережной или по узким городским улочкам, заполненными туристами. Иногда выпивают в барах. Минхо задаривает его подарками. Однажды он спрашивает, любит ли Джисон сладкое, и когда тот говорит, что любит, приносит ему целую коробку пирожных, и пирожных, принесённых Минхо, настолько много, что Джисон доедает их ещё целую неделю после. Минхо дарит ему пластинки. Джаз, естественно. Джисон принимает их, краснея и извиняясь, говорит, мол, не стоит, а потом, когда выясняется, что у него вообще нет проигрывателя, он почти проваливается от стыда под землю. Минхо обещает ему купить проигрыватель со следующей зарплаты. Джисон выгоняет его на улицу из своего офиса после этих слов и закрывает дверь на щеколду. Надолго спрятаться не получается, конечно, потому что домой всё-таки хочется, а Минхо дожидается его непреклонно, и когда Джисон выходит, тот отвешивает ему подзатыльник и целует в щёку. Но если честно, всё идёт не так гладко, как хочется. После того, как по местному телевидению прокатывается сюжет о поимке насильника, терроризировавшего город многие месяцы подряд, а газеты пестрят криминальными сводками новостей, жизнь Джисона идёт под откос. Спокойная жизнь, как оказывается. Если до этого его донимали только хиппи и детектив Ли, то теперь за день он может принять около ста звонков от назойливых журналистов. Минхо не объясняет, по какой причине Джисона вообще упомянули в результатах расследования, но его «Брачное агентство» заинтересовывает прессу. Они считают это увлекательным: преступник, который нашёл себе жертву в сомнительной конторе по подбору партнёров для свиданий. Так что журналисты теперь ломятся в двери офиса Хана ежедневно, сам Хан - устаёт и злится, а Минхо вообще места себе не находит, обвиняя во всём себя, как часть полиции. Однако череда несчастий не лишена своей положительной стороны. Кроме прессы, агентством Джисона интересуются и обычные граждане. Конечно, бывают среди них и шутники, и искатели приключений на задницу, и фанаты всякого рода психов, но есть и те, кто узнаёт о бизнесе Джисона из новостей и задумывается над тем, чтобы обратиться к нему по делу. Так что теперь работёнки прибавляется, денег тоже. Но нагрузка и стресс обрушиваются на хрупкие плечи слишком внезапно, так что Джисон, мягко говоря, не выдерживает. Тем, кто поддерживает его во всём, становится Минхо. С папой он, естественно, тоже делится новостями, но в какой-то момент замечает, что каждый диалог сводится к рассказам о сыне его лучшего друга, а загруженность на работе уходит на задний план. В любом случае, папа радуется, потому что Джисон обещает вернуть ему долг в ближайшее время, но Джисон не знает, что тот радуется не обещанной сумме денег, а тому, что у его безнадёжного отпрыска наконец-то да налаживается жизнь, а кроме неё - появляется друг. Недоволен он только одним: друзья-то они друзьями, а женщину искать тоже необходимо, но в личную жизнь он не лезет, даже если чешутся руки. Джисон не признаётся ему в том, что за ним уже ухаживает мужчина. После очередной убийственной смены, - что у одного, что у другого, - Джисон и Минхо вновь посещают джаз-бар. Минхо в тот вечер кажется особенно привлекательным. В десять вечера он заглядывает к Джисону и сбрасывает у него пиджак и галстук, оставаясь в одних лишь рубашке и жилетке. Теперь не только шляпа на бессрочном хранении, — думает Джисон, глотая слюни, когда мужчина снимает с себя верхнюю одежду, обнажая тонкие чёрные ремни портупеи, обтягивающие крепкий торс, и кобуру со служебным оружием, которое позже прячет за пояс брюк. Ещё он закатывает рукава, но тут уже Джисон отворачивается совершенно смущённо, стараясь игнорировать жилистые предплечья, увитые венами. Они не пьют слишком много в тот вечер. Минхо заказывает им виски и долго сидит со стаканом в руке, уставившись на сцену и не отпивая ни глотка. Только сигарета за сигаретой тлеют в его губах и грубо вдавливаются в пепельницу, когда гореть в них становится нечему. Он раздражён, — понимает Джисон, — потому что волнуется за меня. Раздражённый Минхо охеренно сексуален. Сраные хиппи. Они каким-то образом сделали так, что Джисону впервые за много лет захотелось потрахаться. Так, просто мимолётная мысль, но всё же. Не из-за надписей на окнах ли это? Могло ли в них содержаться проклятие? Или это всё журналисты? Может, они написали что-то такое, в чём был зашифрован магический код? Минхо соблазнительный. Да, он сын друга отца, он полицейский, но он соблазнительный. И он первый начал заигрывать. Пригласил выпить. Подарил ромашки. Он смеётся над глупостями так, словно знает, что Джисону это нравится. Он уделяет ему столько времени, сколько не уделял ему никогда и никто. Он внимательный, чуткий. Он говорит без умолку, смущает и располагает своим присутствием. Правда они не озвучивали свои чувства ни разу. И ни разу не целовались. В щёку - не считается. Джисон сдерживался. Всё это время он прогонял лишние мысли, не допускал их в голову даже на мгновение, - разве что совсем на чуть-чуть. Оценить внешний вид, подыграть во флирте, согласиться на «выпить» и прогуляться минимум тридцать раз - это ведь ничего? И если это ничего, то сейчас он готов задуматься над тем, чтобы расслабиться и позволить своему взгляду чуть дольше задержаться на чужих губах, скулах, пальцах. Он и до этого засматривался, конечно, но одёргивал себя, как от горячей сковороды. Нет, он не собирается лезть к Минхо в штаны, это уж слишком, но как же забавно допускать такой вариант развития событий. «Допускать», не «стремиться» к нему. Минхо тушит сигарету, отпивает виски из стакана, - последнее Джисон повторяет. — У нас свидание? Джисон сам не понимает, что говорит. — Можешь называть это, как хочешь, — ухмыляется Минхо, поворачиваясь к нему полностью и уверенно заглядывая в глаза, — ты вообще первый, с кем у меня такое, — он качает головой, словно имеет в виду не помещение, в котором они находятся, а всю ситуацию и все вечера от начала и до конца, — но если нас что-то цепляет и связывает, то пусть будет «свидание». Джисон собирается ответить, но проглатывает слова, когда мимо проходит официантка. Если с девушками он не ходил на свидания со старшей школы, то с мужчинами он никогда даже не перекидывался теми самыми взглядами, мол: «ты мне нравишься, давай поболтаем». Но у него нет предрассудков. Обстановка в стране знатно подкосила общее видение однополых связей, и теперь ты либо меняешь своё мировоззрение кардинально, либо ненавидишь «всю эту грязь» и сидишь на крыльце в кресле-качалке с винтовкой под пледом. А Джисон - человек понимающий, ему ещё рано замыкаться в себе и наотрез отказываться принимать что-то новое и непонятное. Просто он никогда не замечал в себе интереса к мужчинам, разве что относился к ним так же, как к женщинам. В смысле, его мало интересовали отношения в целом, но не заметить чью-либо красоту или сексуальность он просто не мог, а на любовь всегда имел особые виды: если понравится кто-то, и он это поймёт - ну и пусть. Всё-таки он и сам своего рода «не такой, как все» в неродной стране, так что успел понять за жизнь, что есть «осуждение» и что есть «непринятие», и не кинулся бы на парня, целующего другого парня, а просто проигнорировал бы их. За соседним столиком кто-то слишком громко обсуждает интимные подробности своих любовных похождений, это немного давит. Но джаз не даёт поддаться этому давлению. — Отец убьёт меня, если узнает, — вздыхает Джисон, удерживая стакан с виски двумя руками. Всё это так внезапно, так в новинку. Всё это так непонятно, потому что он сталкивается с возможностью собственного влечения к парню впервые. И мысли о тонких пальцах Минхо превращаются в мысли о том, что эти пальцы могут переломать за такие связи. Он сам никогда не причинил бы вреда гомосексуалу, но ему известно, что с ними могут делать другие. Особенно папа, человек строгих правил, хоть и гибкий, но Джисон не может себе представить, чтобы они с Минхо пришли к нему, напомаженные, держась за руки, и ушли потом живые-здоровые. — Ты уже достаточно взрослый, Джисон. Да, это так. Отец говорит ему так же - назло. Потому что Джисон говорит это отцу. Доказывает, кричит, вырывается, но не показывает, не демонстрирует. Но он и не хочет превращать отношения с отцом в поле боя. Он хочет только отдать ему долг и играть с ним в гольф по субботам. А кого он там трахает - совсем не дело папы. Минхо добавляет, словно невзначай: — А ещё мне кажется, что наши отцы спят друг с другом. Джисон давится своим виски. В этот вечер они расходятся по домам, как обычно, правда Минхо провожает его до самого подъезда, а не до остановки. — Ничего не бойся, — шепчет Минхо на прощание. Его тёплые ладони ложатся на щёки Джисона, кончики их носов соприкасаются. Джисон смотрит на него пьяным взглядом, медленно моргая. Они общаются уже столько времени, а его коленки всё ещё трясутся, как у старшеклассника-девственника. Хотя, точно, он и есть девственник. — Я коп, так что нагну каждого за тебя, — он сильнее сжимает щёки Джисона, и его губы выпячиваются и приоткрываются, издавая негромкий «чмок», — или тебя, — хихикает Минхо, и целует его быстро и нежно. Впервые - прямо в губы, — если попросишь. Как оказывается, их крайний поход в бар - затишье перед бурей. Они видятся раз или два в неделю ещё целый месяц. У Минхо - завал на работе, у Джисона - тоже. Встречаются они глубокой ночью, Минхо приезжает к Джисону на такси, под полночь, когда решает все свои дела, а Джисон только-только закрывает агентство. Они ужинают в кафе, либо прогуливаются до дома Джисона. И так из раза в раз. Для каждого такие вечера становятся отдушиной, небольшим перерывом, чтобы передохнуть и снова броситься в бой. Оба пророчат, что скоро они, наконец, немного освободятся, но останутся ли они после всего этого целыми и невредимыми - другой вопрос, задавать который и получать на него ответ не хочет никто. — В общем, — чеканит Джисон однажды утром, не здороваясь, в трубку, — завтра беру выходной. Задолбало. — Учту, — зевает Минхо. Он уже дома, отсыпается после выхода в ночь. — В смысле, хочу, чтобы ты приехал. — Приеду, конечно, — мужчина зевает ещё раз, Джисон проклинает его и зевает тоже. Он знает расписание Минхо, знает, что тот не работает завтра, так что делает всё так, чтобы их графики совпали. Хотя бы раз. — Куда пойдём? — Нет, ты не понял, — пыхтит Джисон, параллельно с разговором выворачивая ящик своего стола наизнанку. Он никак не может найти подходящую анкету, а клиенту буквально горит потрахаться, и он донимает его звонками, — хочу, чтобы ты приехал ко мне сегодня и остался на ночь. Блять, да где эта скотина? — взрывается он. Анкеты из ящика взлетают в воздух. — Ты это мне? — теряется Минхо. Из трубки доносится шуршание и копошение. Его голос тревожный и напряжённый. — Проснулся, наконец? — язвит Джисон. — Не тебе, естественно. Ищу анкету Мисс Портеро. — Точно не мне? — смеётся Минхо. — Господи, — взвывает Джисон и падает спиной на кресло. Кручёный телефонный провод натягивается, как его нервы, — просто выпей со мной вина после работы, обними и уложи спать. — Будет сделано. — Спасибо, детектив. В девять тридцать вечера Джисон провожает последнего довольного клиента. В девять тридцать одну в дверях возникает знакомая фигура - Минхо. — Как ты? Надеюсь, живой, — вещает тот с порога. Хан чувствует себя частью кресла в этот момент и даже не открывает глаза, только мычит неразборчиво. — Понятно, — вздыхает Минхо и ставит тяжёлый бумажный пакет у двери. Джисон надеется, что это целый пакет вина. Минхо подходит бесшумно, выключает вентилятор, сгребает со стола папки в стопку и складывает их у лампы, лампу выключает. Только тогда Джисон разлепляет глаза и косится влево, туда, где над ним возвышается крепкий мужской силуэт. Цвета при минимальном освещении видно плохо, но он точно различает на Минхо рубашку с высоким воротом, заправленную в тёмные широкие джинсы, затянутые кожаным ремнём на талии, укороченную кожаную куртку, застёгнутую на пару пуговиц снизу, и его волосы лежат непривычно - небрежно, без укладки, так просто, но так впечатляюще стильно, словно перед ним не полицейский, а какой-нибудь восемнадцатилетний выскочка из трейлерного парка. — Понесёшь меня на руках? — хнычет Джисон, дуя губы. — Ещё чего, — прыскает Минхо. Возможности расстроиться Джисону не дают. Минхо наклоняется. Кончики его волос спадают на лоб Джисона, дыхание обжигает. И он накрывает его губы своими. Оба ждали этого слишком долго. Поцелуй выходит ленивым сперва, однако колени Джисона подпрыгивают вверх, внизу живота завязывает узел, а пальцы впиваются ногтями в подлокотники кресла, но это всё, на что его хватает. Остальному он просто поддаётся, растворяясь в головокружении и мягкости чужих губ, неторопливо сминающих его собственные. Движения Минхо - плавные, неторопливые, тягучие. Губы - скользкие, словно он облизал их перед поцелуем. Джисон тихо постанывает от мыслей об этом. Он бы хотел, чтобы Минхо облизал и его губы тоже. И Минхо, - типичный Минхо, читающий мысли, - делает это, как на заказ. Его влажный горячий язык лижет быстрым мазком, и Джисон выпускает последний воздух из лёгких, крепче сводя ноги вместе. А потом широкая ладонь Минхо ложится на его живот, и тот сразу напрягается, но рука лежит неподвижно и не делает ничего больше, зато его рот приоткрывается, и зубы смыкаются на нижней губе Джисона. Он оттягивает её, посасывает, кусает сильнее, рвано выдыхает, прижимается ближе, кусает снова. И Джисон не выдерживает. Он не может терпеть Минхо. Он протяжно скулит в его рот, разводит колени и отпускает подлокотник, чтобы вцепиться в запястье Минхо и дёрнуть его руку с живота - ниже. Вот что ты делаешь со мной, полюбуйся, — думает он, наслаждаясь теплом ладони на своём члене, который ощутимо дёргается под плотными слоями ткани, и электрические импульсы тянутся по проводам к его лёгким, выкручивают сосуды и пальцы ног, и зубы Минхо разжимаются, и язык проходится между его губ, просясь внутрь. Это ненормально для него. Он не помнит даже, когда мастурбировал в последний раз. Но он не хочет трогать себя. Он хочет трогать Минхо. Он хочет, чтобы Минхо трогал его. Он хочет чувствовать больше, брать больше, получать больше. И Минхо даёт ему его «больше», надавливая пальцами на выпуклость под брюками и пачкая его рот слюной, сталкиваясь с его языком своим. Джисон качает бёдрами, провоцируя трение, и грудь Минхо вибрирует, когда он рычит. — Стой, — Ли вдруг отстраняется - резко, но руку не убирает, и Джисон снова скулит, съезжая вниз на кресле, — давай не будем торопиться. Брови Джисона сводятся к переносице. Они ведь «гуляют» уже давно, сейчас вообще готовы были съесть друг друга, а он говорит такое? Может, Джисон для него слишком жалкий? — В смысле, — Минхо застенчиво улыбается. Джисон видит его смущённым впервые. Вау. Однако в противовес этому его рука оглаживает чужой напряжённый член и спускается ниже, пробираясь между ног и сминая мошонку, отчего Джисона прошибает очередным разрядом тока, — сделаем это дома, ладно? Квартира Хана не может похвастаться величием убранства. Всё, что ему нужно для жизни, в ней есть, и он не жалуется: кровать, диван, кухня и ванная. Есть ещё столик в гостиной, за которым он обычно ужинает и слушает радио, - телевизора у него нет, но это он планирует исправить. Вообще, за квартиру платит отец, - по своей же инициативе, - однако теперь Джисон собирается самостоятельно заниматься оплатой аренды, если дела продолжат идти в гору. — Миленько, — пожимает плечами Минхо, рассматривая скромный интерьер и улыбаясь отсутствию занавесок на окнах. Краем глаза он замечает вешалку в коридоре, на вешалке - шляпу. Свою шляпу. Она, кажется, наконец-то нашла своё место. Пока Джисон смывает с себя усталость в душе, Ли находит в кухонном шкафчике бокалы, открывает вино, разливает его, ставит бокалы на столик в гостиной и достаёт из бумажного пакета коробку без надписей и марок. То, что в ней находится, он вытаскивает, опускает на тот же столик, собирает воедино и подключает к сети, отыскав розетку за диваном. Его смущает шум сверху, словно соседи решили присоединиться к ним и хорошо провести время, но это, в теории, не должно особо мешать. Да, они, судя по звукам, устраивают в квартире перестановку, двигая столы, стулья, шкафы и укрощая стадо слонов, однако всё это не имеет значения, забывается, когда Джисон выходит из душа. — Ты издеваешься? — опустошённо роняет тот. Минхо толкает тонарм с иглой на движущуюся по кругу на диске виниловую пластинку, выпрямляется и оборачивается. Его глаза сияют в тусклом свете торшеров, расставленных по углам комнаты. Не то чтобы после душа Джисон значительно изменился, разве что волосы намокли, и тесные брюки сменились на более просторные, домашние, - даже рубашка осталась той же, правда только потому, что он забыл взять с собой новую, чтобы переодеться, но Минхо смотрит на него так, словно видит перед собой ангела, не иначе. Поэтому Джисон смущается и тепло смущения ползёт вверх по его шее и скулам, застревая горечью где-то в горле, и он ощущает непреодолимое желание запить его, так что делает два быстрых шага к столику, но хватается не за бокал, а за бутылку, и вливает в себя добрую треть её содержимого, не меньше, лишь морщась и громко выдыхая после последнего глотка. Теперь Минхо смотрит на него не как на ангела, а как на сумасшедшего. Пластинка трещит в проигрывателе, треск сливается с музыкой. Джисон расплывается в тепле и буре эмоций. — Я выставлю тебя за порог снова, если ещё хотя бы раз потратишься для меня на что-то дороже рыбной палочки. — Почему не выставишь сейчас? — Минхо поднимает со стола бокал и косо поглядывает на Джисона, опасно постукивающего ногой по полу и жующего щёку. — Потому что сегодня у меня на тебя планы. — Вино, обниматься и спать, — кивает Минхо, вспоминая телефонный разговор и отпивая совсем немного вина. Пожалуй, он думает, что должен же кто-то из них быть трезвым сегодня, чтобы никакого «вдруг» не случилось. Тем более когда Джисон так заведён. — Я нравлюсь тебе? Если бы тишина могла повиснуть между ними в этот момент, она бы раздавила их своим весом. Но вместо тишины пространство комнаты заполняют фортепианные переливы, колкие, как иглы, и одновременно с этим струящиеся, как шёлк, разбавляемые минорными всплесками обрывистых фраз саксофона. Минхо замечает, что Джисон пил не чтобы напиться. И что ступня его больше не отбивает бешеный ритм о половицы. Он ставит бокал обратно на столик и подходит к нему со спины. Тот смотрит в никуда взволнованно. Возможно, даже испуганно. Руки его скрещены на груди, и не просто так он принимает защитную позу. Этот разговор долго таился в клетке его домыслов и предрассудков. Минхо решает не отвечать вопросом на вопрос. И вообще, решает не медлить и не смущать, чтобы ещё больше не волновать Джисона. Он обвивает руками его тонкую талию, - она всегда казалась ему невероятной, выделяющейся над шириной его плеч и узостью бёдер, но он никогда раньше не позволял себе дотрагиваться до неё, словно это было чем-то настолько хрупким и драгоценным, что он мог с лёгкостью разбить это своими грубыми полицейскими руками. — Нравишься, — его подбородок ложится на плавный изгиб плеча Джисона, губы едва ощутимо касаются шеи, и та напрягается, отзываясь на поцелуй, и Минхо целует ещё, наслаждаясь моментом, и ещё, позволяя Джисону напрячься сильнее и в то же время расслабиться, откинувшись на его грудь, — больше, чем нравишься, — шепчет он осторожно, боясь спугнуть, — я без ума от тебя. Я тебя обожаю. Тёплые губы перемещаются с шеи на мочку уха, и Джисон уводит голову в нужную сторону, чтобы Минхо было легче достать до него, - он всегда послушно поддаётся каждому его движению, каждой ласке. Дыхание рвётся, когда язык задевает чувствительную кожу, а губы посасывают её. — Как ты понял, что я тебе нравлюсь? — хрипит он, плавясь, как сахар в раскалённой печи. — Прислушался к тому, что сказало мне сердце. Пальцы Минхо свободно бродят по талии, мнут ткань рубашки, массируют рёбра, потирают бока, успокаивают. — Как сопливо, — хмыкает Джисон, но ластится к Минхо, дрожит всем телом, когда тот проводит носом по загривку и делает вид, что собирается укусить, размыкая губы в опасной близости от кожи и смыкая обратно, — и что же оно сказало? — Что я не смогу простить себя никогда, если упущу твой сладкий зад. — Оу, — лицо Джисона вытягивается: отчасти шокированно, отчасти смущённо, — и когда ты впервые приметил мой сладкий зад? — Уверен? — усмехается Минхо, уточняя, на что получает молчаливый ответ. — В церкви. Джисон вырывается из его объятий, но натыкается коленями на стол, отчего не может отпрыгнуть достаточно далеко, так что разворачивается так, как может, шатко, и впивается в Минхо своим совершенно поражённым и сбитым с толку взглядом. — Что, прям там? — Перед службой, когда ты разговаривал с папой, — улыбается Минхо и пытается поймать Джисона обратно, но тот отбивает его руки своими. — Так вот зачем ты пришёл туда, — восклицает он возмущённо. — Нет, — Минхо всё-таки ловит его за край рубашки и притягивает к себе, выбивая у него дыхание и обнимая его тонкий стан с такой силой, что, ещё чуть-чуть, и сломается позвоночник, — хотел понять, насколько ты набожен. — Козёл, — шипит Джисон, но все проклятия, которыми он планировал засыпать Минхо, теряются в моменте. Минхо срывается с места и тянет его за собой за рубашку. — Твоя очередь, — ухмыляется он, останавливаясь у дивана, и отпускает Джисона, когда поворачивается к нему лицом и падает на подушки. Джисон растерянно смотрит вниз, туда, где развалился и хлопает себя ладонями по бёдрам Ли, приглашая. — Я нравлюсь тебе? Джисон сухо сглатывает. Отчего-то становится неуютно. Взгляд Минхо - тёмный, улыбка - опасная. — Нравишься, — давится он, и лицо мгновенно загорается пламенем. Ли улыбается шире, хлопая по бёдрам ещё раз, настойчивее, но несмотря на улыбку, его взгляд темнеет всё больше. — Не бойся, — убеждает он, и Джисон сдаётся. Опустившись сначала на колено одной ноги, он перекидывает вторую через бёдра Минхо и умещает ладони на его плечи для надёжности. Он делает это осторожно, стараясь не касаться Минхо снизу, но когда опуститься всё же приходится, он делает это максимально медленно и осторожно, избегая зрительного контакта и кусая губы. Ягодицы касаются твёрдых бёдер, и Джисон краснеет пуще прежнего. Он и раньше замечал красоту ног Минхо, но никогда на ней не зацикливался. Странным кажется то, что он был не против того, чтобы мужчина потрогал его член, но когда дело касается того, чтобы сесть на того сверху, - просто сесть, совершенно невинно, - все органы в его животе переворачиваются, и тело дрожит и кажется меньше, незащищённее. — Можно? — тихо и деликатно произносит Минхо, удерживая руки в нескольких сантиметрах над бёдрами Хана. Джисон колеблется немного, кусая губу, и кивает. Тёплые ладони опускаются ниже, ложатся на чужие ноги почти невесомо, ползут вверх по ткани брюк, и та собирается складками, и по телу Джисона разбегаются мурашки. Его ноги очень чувствительны, и никто раньше не трогал их так, как теперь, поэтому он натягивается струной и цепляется пальцами за куртку Минхо, когда тот идёт дальше, к округлым ягодицам, и останавливается на них, сжимает, и те ложатся в его ладони так идеально. Джисон задыхается, глотая ртом воздух. — Тише, — шепчет Минхо, — иди сюда, — его руки вдруг давят сильнее, притягивая Джисона к себе, и тот съезжает совсем впритык, и его грудь бы точно столкнулась с лицом Минхо, если бы их не разделяли его руки. — У тебя очень мягкая кожа, я говорил? — продолжает шептать Ли, но на этот раз - в изгиб шеи, ведя кончиком носа вверх, к челюсти, и Джисон кивает и горбится слегка, наклоняется, чтобы быть ближе. Как бы смущён он ни был, он не может сопротивляться. Минхо круговыми движениями разминает его ягодицы, упиваясь их упругостью, и от его манипуляций Хан то и дело трётся о его ширинку, начиная дышать тяжелее и чувствовать, как накаляется, как растёт возбуждение внутри, нагревая тело, как напрягается его член. Руки Минхо ощущаются на нём превосходно, словно его задница создана специально для них. Джисон начинает дышать быстрее и подаваться навстречу его движениям. — Минхо, — выдыхает он горячо и неровно, разбито утыкаясь лицом в его шею, и Минхо вздрагивает, хватаясь за ягодицы с силой, отчего Хан скулит и подпрыгивает, сталкиваясь с его пахом своим. — Господи, — стонет Минхо, очевидно, забывая, что называл себя атеистом совсем недавно. Его пальцы съезжают к ложбинке между податливых половинок, разводят их, и сползают ещё, касаясь на этот раз чувствительной дырочки под тканью домашних брюк, и та моментально сжимается. — Ах, — вырывается у Джисона из горла, - высоко, нетерпеливо, неловко, почти позорно жалобно, и он хнычет, уводя ладони с плеч Минхо к его загривку, чтобы вплести в густые гладкие волосы пальцы. Пальцы Минхо в это время надавливают на его сжатую дырочку, кружат на ней, гладят, изучают. Джисон почти плачет, выдыхая в шею Ли рвано, горячо, потерянно, и новый высокий стон падает с его губ, когда влажный язык Минхо широким мазком облизывает пульсирующую на шее вену. — Минхо, — снова скулит он, цепляясь за волосы и толкаясь в его пах своим. Низ его живота пылает, член наливается кровью, и головка неприятно трётся о брюки изнутри и о ногу, пачкая их первыми вязкими каплями предэякулята. Он не надел бельё: возможно, это было ошибкой, возможно, провидением. — Сними с меня это, — просит Минхо, дёргая плечами, а сам не убирает пальцы от сфинктера и лижет шею снова, всасывает кожу на сгибе у самой ключицы, задевая её зубами, прикусывает, влажно хлюпает, когда выпускает её изо рта и снова лижет, пачкая слюной перед тем, как отпрянуть, давая Джисону возможность приступить к выполнению задания. Джисон мелко дрожит и тяжело дышит. Он спускается пальцами к пуговицам, расстёгивает их кое-как, распахивает чужую куртку. — Ох, — Минхо замирает в ожидании, когда Хан поражённо выдыхает, обнаруживая под курткой ремешок портупеи. Его руки тут же ныряют под куртку. Одна ладонь обхватывает бок Минхо, ощущая под собой грубую ткань рубашки-поло и быстрое биение сердца, вторая - скользит по кожаному ремешку, пока не натыкается на кобуру. Джисон облизывается и сглатывает, уставившись на кобуру, как заколдованный, а потом робко, стараясь не задеть ничего лишнего, гладит её, проводя вниз, затем снова вверх, изучая, ощупывая с интересом. Бёдра Минхо вдруг подпрыгивают, из лёгких вырывается неровный вздох. Джисон дрожит, сталкиваясь впритык со внушительной выпуклостью под чужой ширинкой, но на этот раз она кажется твёрже, чем раньше. И он, наконец, смотрит в глаза Минхо. Его веки прикрыты, ресницы трепещут, а сами глаза - полностью чёрные, затуманенные, пьяные, хотя он сделал только глоток вина за сегодня. Джисон облизывается ещё раз и наклоняется к его лицу. — Весь из себя такой сдержанный и уравновешенный, — издевается он, играя с ремешком портупеи, — а стоило только нащупать то, что ты бы вписал в анкету, — и у самых губ, — в раздел «предпочтения в сексе и фетиши». Минхо не выдерживает. Губы мужчины настойчивы в этот раз и впиваются жадно, оставляют ожоги. Джисон тоже не мелочится и сразу же открывает рот, пропуская в него скользкий язык и постанывая от удовольствия, параллельно с этим вытаскивая рубашку Минхо из-под пояса его брюк и начиная сражаться с пуговицами на ней. Руки Минхо в это время исчезают с ягодиц, чтобы он мог, наконец, скинуть куртку, не разрывая при этом голодного поцелуя, толкаясь языком в рот Джисона и бёдрами в его бёдра. Когда торс Минхо оголяется, Джисон нетерпеливо проводит по нему руками, - от низа живота, по рельефному прессу, и до ремешка портупеи, всё ещё перетягивающего его, а затем останавливается на упругих грудных мышцах и сжимает их, сдавливая с силой и пропуская бусинки сосков между пальцев, оттягивая. Минхо рычит, с яростью кусая губы Джисона и забиваясь руками под его рубашку, чтобы огладить тонкую талию, а затем оторваться от неё нехотя и вернуться к рубашке, потянув её вверх за края. С поцелуем приходится повременить, чтобы избавить Джисона от лишней одежды, но пока только части её. Он всё ещё остаётся в домашних брюках, на хлопковой ткани которых расплывается тёмное пятно предэякулята, - на ткани, из-под которой выпирает возбуждение, натягивая её. Минхо смотрит на это жадно, сглатывает с трудом, откидывает рубашку в сторону и поднимает взгляд к лицу Хана, и тот даже содрогается в момент, пугаясь такого Минхо. Чёрные, словно угли, зрачки свирепо сверкают в свете торшеров. Губы его горят, словно пламя, и блестят от слюны, искусанные, растерзанные. Разгорячённая грудь вздымается. Ремешок портупеи перетягивает её и рубашку. Пятна, оставленные пальцами вокруг сосков, розовеют, пылают. Мышцы пресса перекатываются на каждом вздохе. Ширинка грозится разойтись над выпуклостью. За ней прослеживаются чёткие очертания массивного вставшего члена. Джисон проводит языком по верхней губе и медленно выдыхает. Его собственный член дёргается, изливаясь смазкой. Нет, вид такого Минхо не пугает. Вид такого Минхо возбуждает до ужаса. — Я трахну тебя, Хан Джисон, — рычит Минхо, — выебу так, что месяц сидеть не сможешь, если продолжишь пялиться. Джисон скалится, абсолютно одурманенный видом. Он опускает руки на грудь Минхо, сминает её, перемещается к ремешку портупеи и кобуре, оттягивает и прокатывается на бёдрах мужчины, оказываясь ниже, задницей прямо на каменном члене. — Именно этого я и добиваюсь, детектив. Минхо моментально подминает под себя Хана, что тот не успевает даже сообразить, каким образом мужчина оказывается сверху. Его яростное лицо возникает вблизи всего на мгновение, а потом исчезает, и Джисон кричит, когда чужие зубы вгрызаются в шею. — Блять, Боже, — стонет он, и искры летят из глаз, а пальцы впиваются в сильные плечи. Минхо кусает ключицу и зализывает место укуса. Спускается мокрыми поцелуями ниже. И когда его острые зубы смыкаются на соске, Джисона подкидывает над диваном, и он снова кричит, царапая ногтями Минхо, и выгибается в пояснице. Минхо всасывает его сосок и пропускает между пальцев другой, оттягивая, а затем отрывается, но не чтобы дать передышку, а чтобы сорвать с Джисона ненавистные домашние брюки. Джисон «ахает» и вспыхивает краской, когда налитый кровью розовый член шлёпается о живот. Он машинально сводит ноги, чтобы спрятаться, но Минхо не даёт ему этого сделать, удерживая его за колени и разводя их широко в стороны. — Пожалуйста, — хнычет Хан, пытаясь вырваться и отталкивая чужие плечи. Он в каком-то бреду, он вообще не понимает, что происходит, и желание смешивается со страхом, потому что никто раньше не был в такой близости от его члена. — Чщ-щ, — шипит Минхо, — тише, — и опускается к одному из бёдер, оставляя на его внутренней стороне успокаивающий поцелуй. И это работает. Но лишь на секунду. Потому что как только Джисон расслабляется, его член вновь дёргается и выплёскивает на живот очередную порцию капель липкого предэякулята, когда Минхо кусает кожу его ляжки и тут же всасывает, ещё и ещё, оставляя отметину за отметиной, и ему приходится переместить руки с плеч в волосы, чтобы иметь хоть какой-то контроль над ситуацией, но это бессмысленно. — Я собираюсь сожрать тебя, — рыкает Минхо, сверкая глазами. Джисон жалобно скулит и подвиливает бёдрами ему навстречу, а потом вновь задыхается, потому что Минхо точно сошёл с ума. — Что ты, ах, — он не может даже договорить, когда чувствует горячий мокрый язык у основания своего члена, у мошонки, и он скользит выше по стволу, к пульсирующей головке, — сука, — роняет Хан, опрокидывая голову назад до хруста, извиваясь. Губы Минхо обхватывают его головку и всасывают её, а потом Минхо лижет, покусывает едва ощутимо и снова всасывает, и после переходит на живот, слизывая предэякулят и оттуда. В уголках глаз Джисона собираются слёзы. Это не реально, это не по-настоящему, это просто издевательство, пытка - до такой степени это приятно, головокружительно хорошо. — Ты вкусный, — горячо шепчет Минхо, вновь оказываясь у лица Хана. — Я, — заикается он, не видя ничего перед собой, всё словно в тумане, — хочу тебя, Минхо, — скулит он. Член уже болит от возбуждения, и он даже не может представить, что сейчас происходит с членом Минхо. — Я же правда затрахаю тебя до смерти, — хрипит тот. Его колено упирается в задницу Хана, руки которого всё ещё в его волосах, а руки Минхо теперь обхватывают его пухлые щёки. Они сцепились так, словно собираются сорвать друг с друга кожу. — Хочу твой член внутри себя, — всхлипывает Джисон, — пожалуйста. По гостиной из коридора расходится грохот. Сердце Джисона падает. Грохот расходится снова. Они с Минхо подскакивают и оторопевшими глазами вонзаются в дверь. В дверь, которая обещает слететь с петель, если это продолжится. Первым с дивана слетает Минхо, щёлкая креплением-кнопкой на кобуре. — Прикройся, — буркает он, поднимая с пола рубашку Хана и накидывая на него. Его покачивает, когда он направляется к двери, голова кружится, ноги дрожат. Но несмотря на всё это, он держится уверенно. Вторым в себя приходит Джисон. Во-первых, он вспоминает, что на его окнах нет занавесок, а свет в комнате включен, так что он не сможет спрятаться, если что. И его голова кружится сильнее, не только из-за того, что его тело было во всеоружии готово к тому, что его оттрахают, но и из-за того, что он выпил вина. Во-вторых, он наконец-то вспоминает, что всё это время они слушали джаз, но он каким-то образом совершенно не замечал его, находясь в другом мире, не иначе, и он дотягивается до проигрывателя и поднимает тонарм, после чего музыка затихает, и он сам прикрывается всем, чем только можно, - подушками, краем скомкавшегося пледа, своими же штанами. Руки дрожат, пульс стучит в висках, окна открыты - он бессилен, он не может предпринять совершенно ничего. Шум продолжается, когда Минхо подходит к двери. — У тебя нет глазка? — кричит он шёпотом. Его ноздри гневно раздуваются, Джисон видит это с другого конца комнаты и пожимает плечами. Минхо обречённо качает головой и поправляет штаны, - вставший член, вообще-то, мешается, и Джисон даже посмеялся бы над ним, если бы мог смеяться в такой ситуации. — Кто там? — гаркает Минхо, понижая голос. В ответ - тишина. И снова грохот. Дверь трясётся. Кто-то, блять, пытается её выбить? Помявшись немного, Минхо достаёт пистолет и снимает его с предохранителя. Это, наверное, превышение полномочий, но как ещё он может реагировать, когда в квартиру его парня посреди ночи ломится какой-то безумец? Джисон кусает пальцы и вжимается в диван. Минхо проворачивает замок и дёргает ручку двери. Дверь открывается. Он отскакивает. Пистолет не поднимает, но держит наготове. — Ой! С визгом на пол квартиры падает неизвестный мужчина. Минхо отступает, - ему только дай повод, и он направит на него оружие. Длинные кудрявые волосы неизвестного спадают на его лицо, и он путается в них, когда пытается одновременно убрать их из глаз и рта и подняться. — Вы кто такой, мать вашу? — гудит Минхо. — А где все? Язык незнакомца заплетается, и он то и дело заваливается на бок. Минхо следит за каждым его движением, пока тот обнимает стену и поднимается по ней кое-как, отплёвываясь от волос. — Кто Вы, я спрашиваю? Избавившись в коем-то веке от волос на лице, парень, на вид - лет восемнадцати, косым заплывшим взглядом пробегается по комнате. Джисон всё это время сидит с открытым ртом и не шевелится. Их взгляды пересекаются. — О, — булькает парень, — помешал? — ухмыляется он, затем шатается, врезаясь боком в стену и вздрагивает, хватаясь за сердце, когда замечает рядом с собой Минхо. Теперь он, кажется, из оставшегося, не замечает только того, что тот стоит с оружием. — Извините, дверь, — сипит он, — перепутал. Минхо изгибает бровь. — Может, этаж? — А это какой? — Второй. Парень снова оглядывается, пьяно икая. — Так мне же на третий, — он вдруг начинает хохотать так, что сгибается пополам, но когда хозяин квартиры и полицейский переглядываются, читая во взглядах друг друга одинаковое недоумение, он успокаивается, как по щелчку, — спасибо, мужик, — ревёт он и с размаху хлопает Минхо по плечу. — Ты ствол-то убери, ладно? — гогочет он, вываливаясь из квартиры и демонстративно хватая себя между ног. Минхо только открывает и закрывает рот в ответ на это, неловко сводя колени. Когда парень уходит, насвистывая что-то на весь этаж, Минхо с Джисоном ещё не двигаются какое-то время. — Я выйду, — вдруг совершенно серьёзно говорит Ли, убирая пистолет в кобуру и подбегая к Джисону. — Зачем? — выдыхает тот, только сейчас немного приходя в сознание. Минхо запахивает рубашку и наклоняется к нему, чтобы подобрать его лицо ладонью и направить на себя. — Я быстро, милый, — улыбается он и оставляет смазанный поцелуй на его губах перед тем, как оставить его одного в квартире, хлопнув дверью. Первым делом Джисон накидывает на плечи рубашку, - благо, она достаточно длинная, чтобы прикрыть его полностью, - и на ватных ногах подходит к каждому из торшеров, чтобы выключить их. Теперь ему тревожно, будто другие такие же ненормальные могут слететься на свет, словно мотыльки, однако в полной темноте ему некомфортно, поэтому он зажигает ночник на столе в гостиной и направляется к двери, чтобы запереть её. Он волнуется за Минхо, но успокаивает себя тем, что тот - полицейский и у него при себе оружие, однако это не отменяет того, что он исчез чёрт знает где и чёрт знает ради чего, и это заставляет Джисона грызть ногти и терпеливо ждать у двери. Его возбуждение всё ещё не спало, но от стресса он не уверен, что сможет кончить когда-либо вообще после этого, поэтому просто не трогает свой опавший член, надеясь, что тот сам отлично справится. Вскоре в дверь стучат. Он открывает. Минхо вваливается в квартиру, пролетая мимо Джисона к тумбочке в коридоре и будто бы даже не замечая его. Джисон остаётся стоять у стены, обнимая себя руками и удивлённо наблюдая за мужчиной, крутящим диск на его домашнем телефоне, набирая номер. — Алло, полиция? Детектив Ли, уголовный розыск, — тараторит тот в трубку. — У нас тут притон в жилом здании, кучка хиппи на психотропах, — и через паузу, после того как называет точный адрес, — нет, я не на службе. Да, буду ждать. Спасибо, — и вешает трубку. Джисон не успевает даже опомниться, когда его прижимают к стене и грубо целуют в губы. Чужие руки проскальзывают под рубашку, бёдра толкаются в него, и его член тут же снова наливается кровью, импульсом сладостной боли врываясь в низ живота. — У нас есть пара минут, пока они не приедут, — томно шепчет Минхо ему в шею, кусает, обводит пальцами плоский живот, царапает ногтями талию, — и ещё немного, пока они их не повяжут. Джисон горячо выдыхает и обмякает, потираясь членом о его ногу и чувствуя бедром его возбуждение. — Значит, всё-таки «трахаются под психотропами этажом выше»? — хихикает он, ловя чужие губы своими. — Плевать, — рычит Минхо, — сейчас меня интересует только твоя задница. Сильные руки разворачивают Джисона и впечатывают в холодную стену грудью, перемещаются на ягодицы и разводят их. Джисон низко стонет, когда чужое возбуждение упирается между его половинок, Минхо стонет в ответ и толкается. Член Джисона пачкает рубашку и стену, зажатый между ней и его телом. — Погоди. Твою мать, — чертыхается Минхо и отступает на шаг, начиная возиться с пряжкой ремня и ширинкой. Джисону вмиг становится холодно и одиноко. Он возбуждён даже больше, чем до инцидента с хиппи, просто потому что желание накрывает его с новой силой, и это буквально штормовое предупреждение, как отлив перед цунами и огромная волна после него. Поэтому он прогибается в пояснице и выпячивает зад, всем своим видом умоляя Минхо ему вставить. Если каждый их секс будет таким странным, но таким горячим, он даже не против. Он слышит, как звякает бляшка ремня и как шуршат штаны, спадая с Минхо. Он скулит и заглядывает через плечо, в надежде увидеть член. — О, хочешь посмотреть? — усмехается Минхо. Джисон чувствует, как что-то липкое и твёрдое касается его половинок и упирается в дырочку. Он дышит быстрее, волнуясь. — Меня никогда раньше не имели, хочу знать, с чем имею дело. Минхо вздыхает как-то неопределённо. Горячая головка исчезает. На смену ей на ягодицы ложатся широкие ладони, гладят их нежно и поднимаются к талии. — Слушай, — тон Минхо меняется с жаждущего на спокойный, размеренный, даже виноватый слегка. Он заставляет Джисона снова повернуться к нему лицом, а сам подходит вплотную и касается его щеки костяшками пальцев, обеспокоено смотрит прямо в глаза, — не думаю, что сейчас у нас получится заняться чем-то серьёзным, — он поджимает губы и делает так, чтобы их члены были зажаты между ними двумя, — предлагаю избавить нас двоих от проблемы, а продолжить можем после встречи с полицией. Если захочешь, конечно, — его алые губы смыкаются в тонкую полоску. Джисон слушает его, сдерживая улыбку, и это смущает Минхо. — Тебя ведь нужно подготовить, верно? На это требуется время, которого у нас нет. — Не нужно, — перебивает Джисон, закусывая губу. Он не чувствует себя виноватым, несмотря на то, что его щёки горят. Он чувствует себя победителем. Брови Минхо взлетают. Он выглядит удивлённым сперва, но потом выражение его лица сменяется на хмурое, а после - на сердито-игривое. — Я не рассчитывал, что мы дойдём до этого сегодня. — А я был готов ко всему, кроме притона хиппи в соседней квартире. По дороге в спальню Джисон вытягивает из-под стола в гостиной презерватив в пластиковой упаковке и тюбик вазелина. Минхо шлёпает его за это по заднице и следует за ним в комнату, где толкает на кровать и наваливается сверху. Зубы Минхо тут же впиваются в плечо Джисона, а рука обхватывает его член у основания. — Ты монстр, — скулит Джисон, извиваясь под ним и толкаясь в его руку. Минхо глухо хмыкает в его плечо и кусает снова и снова, оставляя после себя следы и закрепляя их бордовыми пятнами засосов. Джисон течёт смазкой, готовый взорваться в любой момент. Его лицо, его грудь, его сердце, его член горят, пылают, плавятся. — Ты хотел посмотреть, — дразнит Минхо и садится между его ног, разрывая зубами упаковку презерватива. Джисон облизывается. Минхо раскатывает презерватив по своему члену. Его член - большой, толстый и блестящий от влаги предэякулята. Резинка расходится на нём туго, Джисон даже думает, должно ли быть именно так и не порвётся ли она в процессе? Но Минхо справляется и дышит поверхностно, больше не от давления на возбуждённый орган, а от взгляда Джисона, пожирающего его целиком, - Джисона с изнывающим без его внимания членом и раздвинутыми ногами, такого просящего и голодного, с ходящей ходуном грудью, впалым животом и набухшими розовыми сосками. — Сука, — шипит Минхо, жадно проводя ногтями по внутренней стороне его бёдер, где виднеются оставленные ранее им же засосы, — хочу смотреть на тебя такого вечно. — Возьмёшь меня сзади? — тихо проговаривает тот, рдеет, смущается и кусает губы. Минхо кивает. Быстро перескочив на колени и чмокнув Ли в губы, Джисон поворачивается к нему спиной и выпячивает зад, выставляя напоказ розовую дырочку. Он сжимает пальцами простыни, заранее готовясь к худшему и к лучшему одновременно. Ему хочется, чтобы в него входили именно так, потому что он думает, что может заплакать, и ему не нравится мысль о том, что это может испортить вечер, который и так грозится снова прерваться в любой неподходящий момент, и он не хочет, чтобы Минхо смутился, ведь сам он знает наверняка, что даже если будет больно, и у него не получится сдержать слёз, он всё равно попросит продолжить, потому что ему это нужно. Они с Минхо говорили друг другу пока что только о том, что они нравятся друг другу. Никто из них ещё не готов сказать, что любит, но Джисон уверен: ещё немного, и у них всё получится. Ещё немного, и они назовут друг друга «любимыми». В любом случае, может, пока что они этого не говорят, но определённо чувствуют, а это - главное. — Грубость или нежность? — спрашивает Минхо, как спрашивал на их первом свидании в баре. — И то и другое, — отвечает Джисон. А затем добавляет, подмахивая задницей: — Отшлёпай меня. Минхо сзади него смеётся и послушно опускает ладонь на одну из половинок. — Всё, что попросишь, милый, — и в следующий миг звонко ударяет его по молочной коже. — Ах, — вырывается из лёгких Джисона. Дыхание окончательно сбивается, пальцы мнут простынь, рвут её ногтями. Минхо ударяет ещё раз. Джисон высоко стонет, не в силах совладать с собой. Его член дёргается, и пара капель смазки срывается на постель. И когда Минхо шлёпает снова и Джисон давится воздухом в лёгких, тонкие пальцы мужчины, обильно смазанные вазелином, входят в его горячее узкое нутро. Они совершают в нём всего пару движений, ощупывая и проминая стенки, и исчезают, оставляя после себя пустоту. Джисон переводит дух всего секунду, когда чувствует давление крупной головки у сфинктера. Если честно, чужой член кажется ему гигантским, но он стискивает зубы и расслабляется изо всех сил. Минхо входит в него медленно и осторожно, растягивая и согревая. Джисон дышит обрывисто, думает, что это длится вечно, и слёзы действительно собираются в уголках его глаз, но сверху на него опускается вес чужого тела, и сперва он замечает кобуру, утыкающуюся в его бок, и мягкий хлопок рубашки, а потом острые зубы впиваются в его затылок, а рука проскальзывает под грудью и хватает его за горло, но не твёрдо, а скорее для того, чтобы он не сполз куда-то, не вырвался, и он протяжно стонет, когда горячий орган входит в него до упора. — Продолжай, — хрипит он, — двигайся, — и Минхо выходит из него почти полностью, чтобы укусить загривок больнее и вбиться в хрупкое тело по основание снова. Он начинает двигаться быстро и плавно, поддерживая за талию рукой и вылизывая загривок, и Джисон скулит от каждого удара плоти о свою задницу, прогибаясь навстречу. Голова идёт кругом, слёзы всё-таки стекают по лицу, капая с подбородка. Давление сзади разрывает его, расщепляет на атомы, но в какой-то момент Минхо слегка меняет угол проникновения и прокатывается головкой по месту внутри, от трения с которым Джисон вскрикивает, и тогда Минхо понимает, что делает всё правильно, массируя живот и шею Джисона и настойчивее, быстрее входя в него. Джисон задыхается, изнемогает, не отдаёт себе отчёта в происходящем, но ему чертовски хорошо, и каждый его нерв напряжён, словно он держится голыми руками за оголённый провод, и член пульсирует, капая смазкой на простыни. Минхо трахает его грубо, как и обещал: так, что он не сможет сидеть, но Джисон думает, что он не сможет встать с кровати, просто потому что не доживёт до утра. Ещё он думает, что как только они разберутся с проклятыми хиппи под ЛСД, они допьют остатки вина и продолжат объезжать друг друга, наверное, даже не до рассвета, а следующего вечера, но отголоски здравомыслия говорят ему, что он отключится быстрее, чем сможет понять хоть что-то. Ритм Минхо сбивается спустя какое-то время, и дыхание его тяжелеет, а губы бесцельно скользят по загривку, нос утыкается во взмокшие волосы, - после душа они успели подсохнуть и намокнуть снова. Шлепки кожи о кожу звенят более пьяно и неравномерно, тело его тяжелеет. — Минхо, — выдавливает из себя Джисон, собирая в кулак остатки воли и энергии, — шея, ещё. Пальцы Минхо давят на горло сильнее, буквально насовсем ограничивая доступ кислорода в лёгкие, и когда Джисон задыхается, пока большой и толстый член вытрахивает из него душу, вторая рука Минхо исчезает с его живота и обхватывает мокрую набухшую головку, сдавливая и её. Глаза Джисона закатываются, он принимает и терпит ещё пару толчков в себя, пока не сдаётся окончательно. Он изливается в ладонь Минхо и на простыни, протяжно и жалобно скуля, и от того, как пульсируют мышцы его дырочки вокруг члена Минхо, Минхо кончает следом. — Джисон, — стонет он его имя, и Джисон может поклясться, что это лучшее, что он слышал в жизни. Намного лучше сраного джаза, это уж точно. Дальше он помнит только то, как его дырочка пустеет и как его переворачивают на спину, и то, как мягкие губы зацеловывают его живот, а потом - тепло одеяла и сладкий шёпот над ухом, и он отключается. Джисон просыпается посреди ночи. Ещё темно, за окном спальни тускло светят уставшие фонари, и чужие сильные руки пробираются под одеяло, обвивая его талию. — Спи, малыш, — произносит голос, и Джисон знает, кому он принадлежит. Это Минхо, и Минхо невесомо целует его щёку, перед тем как прижаться к спине и зарыться носом в волосы на загривке, который побаливает от укусов, но Минхо целует его, и от этого становится легче. — А ты почему не спишь? — гудит Джисон в подушку, обнимая чужие руки. — Врал коллеге, что ухаживал за больной бабушкой и не мог единолично арестовать дюжину угашенных хиппи. Снова старушки, — думает сквозь дрёму Джисон, вспоминая своё злополучное агентство, — мешают его парню работать и трахаться.