Иллюзорность

      День был хорошим. До такой степени хорошим, что никто не заметил его существования, игнорировал его присутствие в агентстве; все жили своей жизнью, занимались своими делами: Куникида не стал отчитывать за очередное опоздание, даже не посмотрел в его сторону и не сказал ни слова, и Ацуши… Ацуши тоже не подходил к нему, мило улыбаясь и приветствуя радостным и привычно немного взволнованным голосом. Всё было в точности так, как он мечтал, существовал себе спокойно, не испытывал внушающей ужас неловкости, но в то же время попал в самый настоящий ад — отсутствовала константа в виде постоянного нейтрального или же негативного внимания. Что, если ему лишь привиделось, что его всюду окружали люди? Если он сидит у себя в комнате и разговаривает сам с собой? А если не в комнате?! Сердце моментально сковало давящее чувство стыда, стоило представить, что всё это происходило на глазах множества знакомых лиц; ох уж эти осуждающие взгляды, они слишком сильно похожи на злость, от которой просто кровь стынет в жилах. Ацуши ведь не смотрел на него так?! А он вообще существовал? Не умер в один из дней, пока погибающее сознание подкидывало иллюзорное представление того, как его жизнь продолжается, с целью успокоить паникующую нервную систему в последний раз? Только вот оно ошиблось, случайно нарисовало картинку самого страшного кошмара, добивая вместо того, чтобы показать новую встречу с лучшим другом, которого не видел уже более четырёх лет? Да уж, даже в этом он смог облажаться.              По бедру пробежали мурашки, резко зачесалась кожа, вынуждая Дазая вымученно перевернуться на другой бок, окончательно запутываясь в промокшем от пота коричневом пледе, дрожащая рука ломано дотянулась до того места, принимаясь лихорадочно царапать его до появления крови. Заурчал живот. Он не хотел есть. Тело сжалось от боли под солнечным сплетением. Осаму предпочитал в такие моменты смотреть в окно и наблюдать часами за переменчивостью неба, за тем, как мимо проплывают облака или же птицы, только вот парень всё реже цеплялся на них взглядом, тупо смотря в одну точку. Это же происходило и в ясную погоду — выбирал случайную каплю грязи на стекле, немного отводил от неё взгляд и неподвижно лежал с полуоткрытыми глазами, моргая слишком редко для нормы. Ему нравилось, что странные солёные капли текут от сухости глазных яблок, а не от внезапно всплывшего воспоминания о детстве или юности; мысли об одиночестве убивали.              Он встал ближе к вечеру, когда смог уловить тот мимолётный момент прилива энергии. Сиюминутное желание сделать хоть что-то действовало как удар током, ненадолго возникая в голове навязчивой идеей. Под влиянием этого забытого чувства глаза пробежались по заляпанному кухонному гарнитуру, использованных упаковок из-под сублимированной еды и бутылок сакэ. Руки чесались убрать всё это безобразие, но, только подойдя к раковине, желание испарилось столь же внезапно, как и появилось. Силы кончились, ноги подгибались, и голова стала невероятно тяжёлой; резко нахлынула волна ненависти к самому себе, неспособному даже на такие банальные действия. Осаму съехал по стене вниз, тут же заваливаясь на бок; его безумно бесило состояние меланхолии, но как он мог отличить её от своего обычного состояния? Было ли у него когда-то искренне весело и легко на душе?              Когда Ацуши улыбался ему, Дазай улыбался в ответ. Не заметил, как случайно приоткрыл ученику частичку себя настоящего, однако это не вызывало у детектива такого сильного беспокойства — своих настоящих демонов знает только он сам, прячется от них за алкоголем, но знает, что те дышат ему в спину.              Срывать бинты и до крови расчёсывать тонкую кожу над венами очень плохо, особенно если она покрыта едва зажившими порезами. Детектив пытался прекратить, но желание добиться хоть каких-то эмоций было сильнее. Очень сильно хотелось пить, но не было ни единой чистой кружки, Дазай не был в силах встать, да хотя бы лечь поудобнее на футон. На грани сознания выудил из кармана брюк белую марку со смайликом, несколько минут пялился на улыбку, в тайне надеясь, что скоро такая же посетит и его губы.              Телефон зазвонил слишком неожиданно, парень с неохотой взял трубку. От звучащего на том конце провода голоса его глаза широко раскрылись в неверии, тело охватила паника, затрясло в тревоге и парадоксальном предвкушении.              Он не был дома с тринадцати. Пейзажи практически забылись, горы вновь внушали странное чувство гордости и величия, а запах моря… Именно эти берега вызывали у Осаму особое чувство. Ему хотелось бежать, снова запереться в маленькой квартирке в общежитии агентства, слушать тишину, ждать знакомых шагов за дверью и представлять, как другой человек проводит свой вечер после работы. Аомори… Вот бы не видеть их лица вовек. Стоит попаясничать. Это будет в последний раз, больше его сердце не выдержит.              Хочется сгинуть, сгнить в сырой земле, сидя за маленьким столиком во мраке и полной тишине, прерываемой лишь стуком множества палочек по тарелкам. Его тошнит, но он продолжает наполнять желудок под осуждающие взгляды. Главное помнить, что нельзя произносить ни единого звука.              Дазай, вставая на ноги после обеда, вдруг запнулся о что-то невидимое на полу, умудрился удариться, хотя стена по его расчётам была не так близко к нему. Почему в саду пахнет стухшей лапшой? Он крупно вздрогнул от стука, поднялся на локте и усталым невидящим взглядом уставился в коридор, стараясь как можно быстрее сморгнуть мутную пелену. Только на третий стук Осаму осознал, что обманчиво принял обшарпанные стены комнаты за цветущие деревья сакуры. Он с любовью смотрел на розовые лепестки, подмечая их красоту, на деле же взгляд блуждал по разводам на обоях, улыбался сколу на створке шкафа и вдыхал аромат протухших помоев.              Как же он ненавидел эту сторону реальности.              — Дазай-сан, с вами всё хорошо? — послышался за дверью обеспокоенный голос Накаджимы. Тот явно нервничал, переминался с ноги на ногу с чем-то вкусным в руках.              — Да, Ацуши-кун, можешь не переживать, — ответил детектив спустя минуту, едва собрав мозги в кучу; только голос его подвёл, прозвучав слишком хрипло и тихо — надо произносить слова вслух хотя бы три раза в день, чтобы держать связки в тонусе, как жаль, что он забыл про это правило.              — Могу я зайти к вам? Я недавно приготовил поздний ужин и…              — Да, конечно. Дверь открыта.              Дазай пытался подавить в себе дичайшее чувство стыда, смотря на Ацуши, который ускоренно прибирался в его квартире. Он бы встал и помог парню, но тело совершенно не слушалось. Единственное, что посещало его мысли кроме желания убиться, было потребностью подойти и обнять мальчишку со спины, уткнуться ему в макушку, зарыться носом в седые волосы. Осаму отдёрнул себя, больно ущипнув за запястье: ему нельзя приближаться к Ацуши, нельзя надеяться на взаимность тупых чувств. Он никому не нужен, смысл тогда страдать понапрасну? Ему не стоит путать дружескую симпатию и влюблённость. Не хочется обременять Ацуши своими низкими потребностями, зная, что тот мог по глупости и согласиться, не умея говорить близким, вообще кому угодно, простое слово «Нет».              Если бы он только подал хоть какой-то знак…              — …в офисе я заметил, что вы грустили, подумал, что еда — это отличный способ поднять вам настроение, — Дазай моргнул, когда ученик протянул ему бэнто с жареной курицей и рисом. И когда он успел сесть рядом с ним на футон?              — Спасибо, очень мило с твоей стороны.              Он отложил контейнер в сторону, вновь оборачиваясь к Ацуши с натянутой улыбкой, даже глаза пришлось зажмурить, но не от радости, а от попытки скрыть позорные слёзы.              — Дазай-сан.              — Да, Ацуши-кун? — Осаму вздрогнул, когда парень положил свою ладонь к нему на плечо. Это простое и нежное прикосновение отдалось непонятной болью, будто его только что ударили, хотя на деле Накаджима просто приблизился к нему, смотря на него с неприкрытой добротой.              — Вы не заболели? Вы слишком холодный…              — Нет, всё в порядке, у меня такое бывает иногда, — отмахнулся он, сжимая его руку в ответ и сокращая расстояние между ними, следуя ровно за действиями Ацуши.              Странная романтика — вроде тот только хотел убедиться, что детектив поест впервые за день, но сейчас жмётся к нему, согревая в своих объятьях.              — Что вы делаете? — спросил Ацуши, после чего коснулся губ Осаму в мягком поцелуе.              — То, чего хочешь ты, — просто ответил Дазай, приоткрывая рот и углубляя поцелуй. Он точно не планировал этого делать, возненавидел себя ещё больше, поддавшись. Ацуши вёл себя слишком нелогично, это не было в его характере так отвечать на ласки — не было привычной робости и стеснения, но чувства были сильнее, плотина выдержки была прорвана сильнейшим желанием быть нужным и желанным хоть для кого-нибудь, быть любимым Ацуши.              Новая вспышка боли в рёбрах заставила задуматься на секунду, Дазай приоткрыл глаза, удостоверившись в том, что они лежат на расправленном футоне, а Накаджима, зажмурившись, развязывал собственный галстук. Следом руку обожгло будто от хлёсткого удара — бляшка ремня отлетела слишком быстро.              — Дазай-сан, прекратите! — крик парня прозвучал слишком тихо, словно типичный фоновый шум. В нос снова ударил запах сакуры и морского побережья.              — Я так долго ждал этого, Ацуши-кун, ты не представляешь, как сильно я желал, чтобы ты сделал первый шаг. Спасибо тебе за это, — проговорил Дазай ему в шею, покрывая её прерывистыми поцелуями.                     Ацуши сжался под ним, уперелся руками в его плечи, крепко сжимая, силясь оттолкнуть. Неожиданно Осаму оказался сильнее, а о применении способности не шло и речи — бесполезно против «Исповеди» Дазая. Он снова прокричал ему в ухо громким шёпотом просьбу остановиться, больно укусил детектива в ключицу, моментально ощущая привкус крови на губах и языке.              — Я и не знал, что тебе нравится такое, — выдохнул Осаму, проводя языком вниз по животу и снимая чёрные бриджи вместе с бельём.              — Умоляю вас, прекратите, — на глазах парня навернулись слёзы; он пытался оттолкнуть его снова, пинал ногами, но его потуги не были замечены. Накаджима уже думал о том, чтобы ударить наставника, не мог этого сделать, понимая, что тот был не в себе, хотя запаха алкоголя в комнате совсем не ощущалось.              — Прошу, перестаньте, мне больно, — хныкал Ацуши, надеясь отползти от Дазая, когда почувствовал в себе его палец.              Дазай ловко пресекал все его попытки сбежать, при этом действуя очень странно, будто бы пытаясь донести нежность. Всё это было вздором — он каждым своим действием причинял парню боль если не физическую, то моральную. Детектив прижал его своим телом к футону, больно сжимал пальцами и без того саднящие запястья, надавил коленом на внутреннюю часть бедра, заставляя шире раскрыть ноги, пока пальцы свободной руки разводились внутри ножницами.              Ацуши стало противно от самого себя, когда Осаму задел простату, отчего парень сдавленно простонал сквозь зубы, сжимая плед дрожащими ладонями.                     Засунув третий палец, Накаджима мягко остановил Дазая, улыбнулся ему одной из его любимых улыбок, высвобождаясь из его объятий и переворачиваясь на живот. Руки гудели, будто он отжимался несколько часов без перерыва. Эти противоречивые чувства нравились ему всё меньше, парень неоднократно смаргивал, прикусывал губы, но видел перед собой глаза Ацуши, полные обожания и доверия.              — Я люблю вас, Дазай-сан, — эти слова побудили его к действию.              Он привстал на колени, притянул ученика к себе за бёдра и медленно вошёл в него до упора, поглаживая взмокшую талию и целуя между лопаток.                     Почувствовав острую мучительную боль во всём теле, парень схватил руками подушку и уткнулся в неё лицом, позволяя слезам раствориться в мягкой перине. Его бросало в дрожь от каждого толчка, к горлу всё больше подступал ком, его тошнило от хлюпающих звуков и ударов кожи о кожу. Ацуши безумно хотелось проснуться, осознать, что всё происходящее — лишь страшный сон. Он никогда бы не подумал, что его любимый наставник, лучший друг сделает с ним что-то столь ужасное. Жалел, что дружеская симпатия и крайнее уважения сыграют с ним злую шутку, а жест доброты превратится в насилие.              Он бы смог предотвратить это? Смог бы дать Дазаю то, в чём он нуждается на добровольной основе, если бы знал об этом? Разумеется. Пусть и не сразу, но смог бы отдаться тёплым чувствам без остатка.              Однако сейчас Ацуши даже боялся поднять на него заплаканный взгляд. Сил сопротивляться больше не осталось, не видел в этом смысла, оставалось только смотреть на стену и ненавидеть себя за ещё один пункт в собственной биографии.              Парень вздрогнул, почувствовав, как что-то холодное капнуло ему на спину, потом ещё раз и ещё. Только сейчас он осознал, что толчки прекратились, а железная хватка больше не сжимала бёдра. Чужие пальцы дрожали, отдёрнулись будто в испуге. Накаджима пересилил себя и взглянул на детектива, что недвижимо стоял на коленях между его ног и затравленно смотрел на него сверху вниз. По его щекам ручьями текли слёзы, сам он дрожал, кусая бледные губы.              — А-ацуши… — хрипло проговорил Дазай, тут же шумно сглатывая, — что?..                     Парень не помнил, что случилось после этих слов. Оборотень проснулся ближе к обеду от боли во всём теле. Вставать и делать что-либо не хотелось, он смотрел в потолок и мечтал исчезнуть, накрылся с головой одеялом, пытаясь снова уснуть. В какой-то момент его нос уловил запах чего-то горелого. Ацуши с трудом поднялся на футоне и получше принюхался, тут же понимая, что запах исходит из комнаты Дазая. Накаджима не знал, что двигало им, но уже через минуту он стоял в собственной прихожей и прожигал взглядом подброшенную под дверь записку:              «Мне безумно хочется всё исправить, но это не в моей власти. Пожалуйста, расскажи об этом кому-нибудь, попроси помощи. Не вини себя в произошедшем — только я имею на это полное право, только я должен понести за это наказание.              Я не смею просить прощения, лишь надеюсь, что ты продолжишь жить дальше, позабыв обо всём.              Прощай, Ацуши».              Накаджима смотрел на записку ничего не выражающим взглядом, игнорируя подступающие слёзы. Он прекрасно знал, что обнаружит за соседней дверью, но желания бежать сломя голову и привычно спасать наставника не было, вместо него была лишь тошнотворная пустота.              — Прощайте, Дазай-сан.