Humans of the Frontline

24. 05. 1998 год Гарри словно провалился в свои воспоминания о первом курсе в Хогвартсе, оказавшись между вестибюлем и парадными дубовыми дверями, где каждый год маячили удивлённые первокурсники, чьи взгляды плавно скользили от жёлтых оживающих на стенах гобеленов к высоким песочным часам с алмазами, изумрудами, рубинами и сапфирами. Они в восхищении задирали носы к потолку, намереваясь запомнить каждый миллиметр шершавой стены, мраморный оттенок ведущей в Большой зал лестницы, блеск драгоценных камней, шуршание подолов парадных мантий и запах плавленых восковых свечей. Из-за детского энтузиазма остроконечные шляпы с широкими полями неизменно летели на пол. Но сейчас вестибюль был похож на развалины замка викторианской эпохи: разрушенный потолок впускал слабые лучи солнца, озарявшие каменную пыль в воздухе, стальные поцарапанные обручи факелов, лоскуты порванных мантий, покосившиеся рамы пустых портретов, окровавленные бинты и крупные осколки стекла. Гарри показалось, что жизнь оставила это место навсегда. Он впервые оказался здесь после трагичных событий второго мая. — Гарри… — осторожно произнёс скрипучий старческий голос. — Гарри, нам, правда, нужно идти. Нас ждут… Ужас воспоминаний сдавил ему горло, лишив дара речи. Чья-то тяжёлая морщинистая рука легла на плечо и осторожно сжала. Гарри, пошатываясь, вяло поднимался вверх по мраморной лестнице за сгорбленной фигурой пожилого невыразимца. Шелест мантий и скрип высокой кожаной обуви мужчины эхом раздавались в пустом, забытом Мерлином месте. Сознание вернулось к Гарри только у покосившейся каменной горгульи, по-прежнему охранявшей вход в кабинет директора. Она, к удивлению, не спрашивая пароля, отодвинулась, представив взору Гарри крутую винтовую лестницу. В небольшом круглом кабинете оживлённо спорили волшебники. — Это немыслимо, Миневра! — Чарли Руквуд, коренастый длинноволосый мужчина с пышными взъерошенными усами, размахивал руками. — Они элитные бойцы, способные противостоять тёмным искусствам, а не юнцы! Их опыт неоспорим! — Мистер Руквуд, будьте сдержаннее, пожалуйста. Я не оспариваю высокий профессионализм мракоборцев, я лишь пытаюсь донести до вашего сведения, — поспешно сказала Макгонагалл со строгим выражением лица, так хорошо знакомым Гарри, и поправила очки, — что мы обязаны незамедлительно принять меры! Магическое сообщество не вынесет ещё одной войны! Глаза вошедшего в кабинет пожилого невыразимца округлились. — Прошу прощения, господа, — кашлянув, осторожно произнёс он. — Думаю, мы можем начинать. В кабинете, заставленном хламом и пыльными томами по трансфигурации, за высоким продолговатым столом расположились новоиспечённые директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс Миневра Макгонагалл, Министр магии Кингсли Бруствер и глава Управления мракоборцев Чарли Руквуд. — Ох, Гарри… — охнула седовласая волшебница. — Здравствуйте. Что случилось, профессор? — обеспокоенно спросил он, глубоко засунув руки в карманы джинсов. — Присаживайтесь, мистер Поттер, — пригласил седовласый пожилой невыразимец. — Разговор будет долгим. Кингсли Бруствер, молчавший всё это время, бросил сочувственный взгляд на Гарри и мягко улыбнулся: — Гарри, спасибо, что отозвался на просьбу и прибыл сюда. К моему сожалению, этот кабинет — единственное место, где наша встреча пройдёт незамеченной. Исход этого разговора действительно важен для всего магического сообщества, — многозначительно сказал он густым басом. Гарри непонимающе посмотрел на волшебников и с шумом выдохнул, присаживаясь за один из шатких стульев. — Почему не в Отделе Тайн, Министр? — поинтересовался пожилой невыразимец и потёр морщинистый сухой лоб, словно пропустив слова Кингсли о «единственном непримечательном месте». — Это моя личная просьба, мистер Крокер, — вздохнула Макгонагалл. — Все вы знаете, что Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс с радостью принимала новых учеников каждый учебный год. Я, как новый директор, обязана принять меры для обеспечения их безопасности, — хрипло сообщила она и, смяв край своей мантии, обратила свой взор на Гарри, — но артефакт, обладающий такой силой и мощью, всегда останется притягательным для многих алчных и жадных до власти волшебников. — Бузинная палочка?! Вы говорите о ней? — неожиданно озарился Гарри, подавшись вперёд. — Мои мракоборцы справятся с охраной Белой гробницы, — заверил Руквуд и широко улыбнулся. — Наши ряды скоро пополнятся Героями Войны, не вижу поводов для беспокойства! — Наши… — по привычке размеренно начал Кингсли. — Ваши ряды сильно поредели, Чарли. Министерство не располагает возможностью выделить и десяти бойцов на ежедневный пост. Отлов Пожирателей Смерти, обеспечение нашей безопасности, восстановление городов, школ и магической части Лондона требует значительных человеческих ресурсов. — Я не могу подвергать опасности своих учеников! — брюзгливым тоном воскликнула Макгонагалл. — Это дети, мистер Руквуд! Они не должны нести на себе это тяжёлое бремя вновь. — Профессор, — сказал осторожно Гарри, — но я думал, что правильно будет оставить её в Белой гробнице. После моей естественной смерти Бузинная палочка лишится своего могущества. — Видите ли, мистер Поттер, это не совсем так. — Мужчина средних лет с туго затянутым хвостом поседевших волос на затылке и аккуратным резным футляром в руке появился у входа в кабинет. — Я — Эрнест Оливандер, — поспешил представиться он и грациозно наклонился. — Отец ещё очень плох и вряд ли вернётся к семейному делу. Но, поверьте, он научил меня всему, что знал сам. Моё исследование Бузинной палочки показало, что она более неподвластна вам, дорогой. Гарри словно нырнул в ледяное Чёрное озеро. Зелёные пронизывающие глаза широко распахнулись, он онемел в изумлении: волна ужаса накрыла всё его существо под рваный ритм сердца. План, одобренный Дамблдором, рушился с каждой секундой. Чарли Руквуд, сохранявший прежде горделивый и уверенный вид, прикрыл глаза руками и затряс головой. К нему пришло досадное осознание критичности ситуации: Бузинная палочка непременно станет желанной добычей волшебников всего мира. — Мы не можем этого допустить, мы не можем этого допустить, — отрешённо бормотал он себе под нос. — Как? Как это могло произойти? — рвано, на выдохе произнёс Гарри и бросил недоумевающий взгляд на Эрнеста. — Вы же помните, что не волшебник выбирает палочку, а она его? — Дождавшись убедительного кивка, Оливандер положил перед Гарри деревянный резной футляр. — Всех секретов волшебных палочек не знает ни один мастер, дорогой, но безукоризненно ясно одно — Бузинная палочка отличается от всех, что мы видели и знали прежде. Её увядание и смерть невозможны. — Но почему, с ваших слов, она мне больше неподвластна? — продолжал удивляться Гарри и в изумлении посмотрел на Кингсли и Макгонагалл. Кингсли, переминаясь с ноги на ногу, молчал. Появление Эрнеста вызвало определённый переполох среди волшебников: они не успели рассказать всё, оставалось что-то ещё не менее значимое. Макгонагалл виновато опустила голову вниз, рассматривая витиеватые морщинистые пальцы. — Я полагаю, ваш выбор оставить её в гробнице с почившим Альбусом Дамблдором что-то изменил в ней. Но я буду ошеломлён, если окажусь не прав. — Эрнест присел на край стола перед Гарри и подвинул футляр. — Бузинная палочка перед вами, — начал Сол Крокер. — Открытие мистера Оливандера явилось для нас весьма удручающим обстоятельством. Поэтому лично я занялся вопросом обеспечения строжайшей секретности этого дела! Мы вместе с лучшими специалистами нашего Отдела и гоблинами Гринготтса модифицировали заклятие Пылающей руки… — Заклятие Пылающей руки? — перебил Гарри, нахмурив брови. В его сознание ворвалось воспоминание из прошлого: сейф Беллатрисы Лестрейндж, золотой кубок, обжёгший руку Гермионы, и действие Умножения. — Заклятие Пылающей руки — это проклятие, личная разработка гоблинов Гринготтса, действующая для дополнительной защиты. Украденная вещь обжигает руку грабителя, — поясняюще произнёс Крокер. — Нам удалось модифицировать проклятье. С его помощью мы сможем узнать, кому хранит верность Бузинная палочка. — Или чью силу признает, — пожав плечами, добавил Эрнест. — Но как? Как вы это сделали? — не понял Гарри и быстро развернулся к Эрнесту и стоящему за ним Крокеру. — Если палочка не признает меня, моя затея была бессмысленной? Значит, палочка хранит верность другому? Получается, мы должны понять, кому принадлежит палочка, верно? — Гарри, — вдруг обратился Кингсли, — я не хочу вновь обрекать тебя на это страшное испытание. Но у нас нет выбора: безопасность магического сообщества превыше всего. Мы должны убедиться, что мистер Оливандер не ошибся. — Будем надеяться, что он ошибся, и палочка не попадёт в руки к всякому… Кхм… сброду, — холодно возразила Макгонагалл, сложив руки на груди. Гарри, потрясённый последними новостями, устремил пристальный взгляд на футляр. Осторожным движением руки Эрнест открыл его: в бордовой бархатной подушечке лежала длинная изящная палочка с удивительно тонким окончанием и твёрдой гладкой рукоятью, похожей на кость. Все присутствующие в кабинете с благоговением смотрели на мощнейший артефакт, не в силах оторвать глаз. — Мистер Крокер, я готов, — уверенно сказал Гарри и выпрямился на стуле. Пожилой невыразимец нарисовал палочкой в воздухе знаки, похожие на древнегерманские руны — языке старинного экземпляра «Сказок барда Бидля», подаренного Гермионе. Гарри опасливо потянулся к Бузинной палочке. Ощутив прохладу её рукояти подушечками пальцев, он хрипло выдохнул. — Ага! — обрадовался Чарли Руквуд и пригладил с усмешкой взъерошенные усы. — Не тут-то было, Эрнест! В следующую секунду руку Гарри стремительно охватил вихрь яркого пламени. Жгучая нестерпимая боль пронзила пальцы, заставляя инстинктивно отпустить Бузинную палочку. Она с глухим, едва слышным звуком упала в нежный бархат. 3. 06. 1998 год. Визенгамот. Он медлил. Вымощенный острым гравием путь к перекошенной дубовой двери зала заседания, едва освещённой слабым мерцающим светом факелов, оказался личным Адом для понурого худощавого парня. Насыщенный густой пылью и сыростью воздух крепкой хваткой сдавливал горло, заставляя судорожно и жадно глотать кислород. Стон, приглушённый шуршанием мантии с застывшими комками грязи и следами совершенно вопиющего отношения к обвиняемому, сорвался с пересохших от волнения и поглощающего страха губ. Комок липкой вязкой жижи настойчиво стремился выйти наружу на обшарпанную обувь. Драко застыл, словно безмолвное мраморное изваяние, не в силах сделать и шага вперёд. Его тонкая посиневшая линия губ изогнулась в горькой усмешке, когда языки пламени озарили жёлто-серое сухое лицо и мутные стеклянные глаза: «Псарня». Мерлин, каждый раз он трусил: не решался подлить яд в кубок с тыквенным соком безмозглому Поттеру, не подсунул его сумасшедшему старику Дамблдору, смерти которого отчаянно ждал отец, «добрая» половина Пожирателей Смерти и их Хозяин. Не подлил даже этому ублюдку, чья вина целиком и полностью лежала на дискредитации чистокровной династии: от самой почитаемой семьи в змеином гнезде и всём магическом сообществе до слабаков, трусов и предателей. Со сторон обеих баррикад взгляды были одинаково осуждающими. Причина же, вязкая и гнусная, всегда застревала комом в горле, обжигая яростно, почти свирепо изнутри. Драко Малфой не мог убивать. Он не убийца. Каждый раз в темнице, оставаясь наедине с постепенно тающим от хаотичных мыслей отражением в зеркале, он кривил губы и дрожал всепоглощающе дико всей сутью от упоминания медленно наступающей на пятки смерти. Которую, конечно, он боялся и оттягивал её приближение с пелёнок до отвращения изощрёнными способами. Драко не стеснялся припугнуть потенциально опасных соперников положением отца в Министерстве и, пуская язвительные усмешки и уколы в сторону Поттера или его шайки, таскал двух узколобых идиотов Крэбба и Гойла по пятам. Со временем Малфой притёрся к ним и с особым псевдородительским отношением наблюдал за их безмерно вопиющей тупостью. Драко не стеснялся пользоваться значком старосты, десятками снимал баллы с напыщенных гриффиндорских рож за любые не удовлетворяющие его пылкий ум действия, фразы, внешность, положение, мысли и грязь. Грязь в крови тягучая, липкая и всеми способами осуждаемая династией Малфой веками. Ещё в Хогвартсе, истекая кровью под тошные, почти оглушающие вопли Плаксы Миртл, Драко впервые подумал, что его чистейшая с первых поколений кровь не особенная. Он яростно шипел на мудака Поттера, которому удалось с лёгкостью застать его врасплох и угрожающе надрываться из-за метки Пожирателя Смерти. Пятна́, жалящего острой болью каждую секунду, собственноручно затянутого до предела, до удушающего глотку рыка — ошейника зверюшки Волан-де-Морта. Хозяина. Драко смотрел, как кровь струилась откуда-то из-под рёбер, сверлила в почти отключающейся голове от ненависти к очкастому упырю, окропляла рубашку бордовыми пятнами и с неимоверной силой тянула в немую, облепляющую и манящую темноту. Драгоценная кровь медленно заполняла ледяной мраморный пол, глубоко въедаясь в каждый его миллиметр, в его историю, источая тошнотворный запах, соединялась с водой из прорванной Оглушающим заклятием трубы. Чистокровными династиями (жалкие Уизли не в счёт) руководил змееподобный выродок. Полукровка. Нагло тыкал, как слепых котят в дерьмо, в особенность оставшейся «голубой» крови, которая совершенно так же немыслимо бурлила, насыщала каждую клеточку своим веществом у грязнокровок. За секунду перед влекущим забвением, заставляющим Малфоя податливо скулить в попытке скорее достичь его дрожащей рукой и плотно сомкнутыми веками, ощутить своей гнусной сутью, рождалась терпимость. Когда темнота почти настигла прожжённое ненавистью и желчью нутро, пришло осознание, что Драко увяз в дерьме, старательно вымощенном отцом. И оно пополнялось с каждым годом благодаря бесчисленным попыткам завоевать благосклонность Тёмного Лорда. Мерзкая шавка отдала последнее за «место под солнцем», полагая, что она ещё пользуется признанием, имеет право открывать жалкую пасть и награждать всех звериным оскалом, гадить без разрешения Хозяина и раз за разом ошибаться, выполняя «подай-принеси» команду. Но это лишь шавка, обрекающая беспрерывно страдать отпрысков из-за чрезмерно раздутого самомнения. И щенок, пусть и породистый, умеющий разве что лязгать челюстью и гадить от собственной тени, по закону подлости должен был вернуть расположение Хозяина. Должен каждому в затхлой, прогнившей жгучей ненавистью до костей псарне безмозглых и брошенных на неминуемую смерть шавок. Верных шавок. Они низко и злобно рычали, обнажая кривые заострённые клыки, заставляя трусливо сжиматься нутро, и с тихим свистящим звуком разбивать остатки надежд о свободе. Всем было плевать, что клыки только начинали прорезаться, и он, онемевший от жестокости по-идиотски неправильного мира, корчился в ужасе. Темнота сладостно поглощала существо, аккуратно впускала в желанную гущу ощущений и уносила как можно скорее. Дальше от псарни. От Хозяина. Нежная лёгкость пронизывала каждую клеточку тела, заставляя мысленно дрожать от надвигающегося чувства свободы. В минуту, с щепоткой горести и сладкого расслабления, всё непременно закончилось бы. И Драко уже не был обязан тащить на своих угловатых сухих плечах воз проблем, созданный отцом с особой аристократичной упорностью за собачью верность. Проклятое слово «верность», искажённое в принципах воспитания Люциуса, стало важнее жизни сына. Или это был страх? Почему Драко должен был прибирать дерьмо за отцом, беря на себя на невыполнимую миссию Хозяина? Почему появилась предательская необходимость, сливающаяся с отрицанием отвратительного клейма шавки, отращивать клыки, застывая в немом ужасе от созерцания немыслимой кипящей боли под кожей грязнокровок, жадно глотающих тяжёлый гнилой воздух темниц фамильного поместья Малфоев в последний раз за миг до абсолютного остекления глаз? Почему его обязали скрипеть на всех неугодных плотно сжатой челюстью до свирепых, почти обжигающих искр в глазах? Почему после периодического надменного тявканья других псов в сторону бережно хранимой им матери его вынуждали подавлять желание сорваться с затянутых, практически вросших в кожу цепей и содрогаться от сладостного наслаждения скоропостижной мести? Почему же яростная ненависть, впивающаяся цепкими когтями в бледную тонкую кожу горла, царапала, съедала всё внутри и обрекала извергать громкие проклятия, становящиеся повседневной нормой, в бывшего неоспоримым идеалом отца? Желание навсегда остаться в забвении воспоминания не успело сорваться с шершавого кончика языка, веки безучастно распахнулись, и лёгкие, словно раскалённым железом, обожгла вонь псарни. Стражник Визенгамота с усилием вжал кончик палочки между лопаток, прервав безмерный поток обрушившихся мрачных воспоминаний. Малфой с трудом подавил очередной тошнотворный позыв, когда острая головная боль ударила его вновь. — Шагай! Чего уставился-то? — буркнул себе под нос полный неуклюжий мужчина, с раздражением сморщив лоб. Драко по-детски передразнил выражение его лица и закатил глаза, отворачиваясь. Он не мог сместиться ни на дюйм. Страх стремительно поглощал его нутро, в глазах играли языки пламени последнего факела, в одиночестве расположившегося в стальных обручах перед дверью. — Ты так и будешь стоять здесь? — прервал настороженную тишину страж, затем, надавив палочкой сильнее, добавив: — Почему Визенгамот должен ждать, пока ты наберёшься смелости открыть треклятую дверь? Или задумал чего? Иди, сопляк, не выводи меня! — мужчина, грубо схватив Драко за ворот мантии, и толкнул в висевшую на стене табличку «Зал заседания суда». Малфой впился ногтями в ладони, сжав кулаки до побелевших костяшек. Мерлин, как же хотелось сдавить руками глотку этого идиота и смотреть, как он отчаянно бьётся в конвульсиях, пытаясь найти опору за спиной. И в момент, когда лицо стражника побагровеет от недостатка кислорода, засунуть эту палочку, с усердием зажатую между лопаток, в… — Дело номер 143-02-98. Обвиняемый Драко Люциус Малфой! — густой бас Кингсли Бруствера мгновенно отрезвил Драко. Дубовая дверь со скрежетом открылась, пропуская лучи света в густую тьму коридора. Перед глазами предстали заплесневелые стены полуподвального помещения, напоминающего глубокий колодец с высокими потолками. Десятки глаз устремились к едва очерченной светом худой фигуре. Вспышка, затем ещё одна. «Журналисты, конечно!» — гневно подумал Драко и поморщился, неосознанно отступив назад на несколько шагов. За спиной послышалось недовольное бурчание, и стражник с силой впихнул Малфоя-младшего в помещение. Свистящий заговорщицкий шёпот волной накрыл зал заседания. Многие волшебники, не скрывая презрения, хищно скалились и потирали руки в нетерпении поскорее засадить Драко в Азкабан. Он же плёлся на ватных ногах к креслу-стулу, одиноко стоящему напротив судебного помоста, огороженного перилами из фигурных столбиков. Стоящий за ним высокий чернокожий мужчина аккуратно раскладывал перед собой документы. Кингсли Бруствер — новый Министр магии — никогда не боялся ответственности, поэтому исполнение обязанности Верховного чародея нисколько его не смущало. Волшебники Британии с радостью встретили лидера Ордена Феникса на новом посту, как и его политическую программу с последующей ликвидацией коррупции и дискриминации относительно чистоты крови. Драко осторожно присел в жёсткое кресло-стул, наконец решившись осмотреть зал. Перед ним в сливовых мантиях с аккуратно вышитой буквой «В» предстала судебная коллегия в полном составе. По правую руку Кингсли сидел, насупившись, Джон Долиш. Он не сводил пристального взгляда своих ярко-голубых глаз с предплечья Драко, где под плотной хлопковой тканью рубахи скрывалась уродливая Чёрная метка Пожирателя смерти. Уильямсон с пренебрежением в глазах-щёлочках смотрел на Малфоя-младшего и устало водрузил голову на сплетённые перед собой пальцы, нахально улыбаясь краем губ. К удивлению Драко, он остриг сальный конский хвост и раздражённо сдувал падающие на лоб пряди, морща длинный крючковатый нос. О роли Уильямсона в Министерстве размышлять не пришлось — его персона расположилась слева от Кингсли. Чуть ниже трёхступенчатого амфитеатра из кресел за шатким деревянным столом Муфалда Хмелкирк торопливо царапала пергамент пером, не смея поднять глаз на присутствующих. Пособничество Амбридж и работа в Комиссии по учёту магловских выродков пагубно повлияли на судьбу маленькой седовласой волшебницы: она так и осталась на незначительной должности «писаря». Драко послушно положил руки на деревянные подлокотники кресла и вздрогнул, когда возникшие из ниоткуда стальные цепи сковали его тонкие запястья. — Встать! Суд идёт! Слово Верховному чародею Кингсли Брустверу! — дрожащий гнусавый голос Муфалды нарушил угрюмую тишину. Слева и справа послышался скрежещущий шелест подолов мантий и недовольный шёпот. Крупные заседания, как суд над Пожирателями Смерти или предателями магического сообщества, проводились исключительно полным составом коллегии в «магловском» стиле, приобретённом благодаря неподдельной любви нового Министра к законам и порядкам «простецов». Однако право на адвоката у обвиняемых отсутствовало, и в роли «государственного обвинителя» выступал Верховный чародей. — Прошу садиться, — размеренно начал Бруствер, — объявляется к слушанию дело по обвинению Драко Люциуса Малфоя. Дело номер 143-02-98. Муфалда, доложите о явке участников судебного разбирательства. — Все здесь, — осторожно, полушёпотом произнесла секретарь, передавая Кингсли кипу бумаг. Он плавным движением забрал документы, бросив косой взгляд на оскалившегося Уильямсона, явно получавшего удовольствие от процесса. Его глаза-щёлочки радостно забегали по залу в поисках четы Малфоев. Справа, в первом ряду громоздких кожаных кресел, перекинув ногу на ногу, с горделивой осанкой сидела Нарцисса. Женщину невесомо потряхивало от волнения, грудь бурно вздымалась, но взгляд, наполненный сожалением и грустью, не отрывался от посеревшего на месте сына с плотно сомкнутыми цепями на руках. Рядом с ней, подогнув ногу и опираясь на солидную серебряную рукоять металлической трости, украшенной аккуратной художественной ковкой буквы «М», расположился глава семейства — Люциус Малфой. Его нездорового вида бледная кожа отбрасывала тёмные тени под воспалёнными глазами глубокого серого цвета, окропляя синевой недельную щетину. Тонкая линия губ вздрагивала от лихорадочного беспокойства за своего отпрыска, щенка, а усталый взгляд бродил в рядах судебной коллегии, словно надеясь отыскать негласную поддержку или слабый намёк на спасение для сына. Уильямсон торжествующе улыбнулся — созерцание семьи, угнетающей его многие довоенные годы, приносило неподдельную радость: Малфой-старший не стеснялся унижать подчинённых или забирать зарплату из-за проделанной «недостаточно аккуратно» деятельности по очернению работников Министерства, Альбуса Дамблдора или мальчишки Поттера. Уильямсон откинул надоевшие русые пряди через плечо, лениво поднялся с кресла и, стараясь вложить в голос всю накопленную ненависть, важно проговорил: — Обвиняемый, назовите своё полное имя, год, месяц, день и место вашего рождения. — Драко Люциус Малфой, пятое июня 1980 года, поместье Малфоев, Уилтшир, Великобритания, — отчеканил надтреснутым скрипучим голосом Драко, разразившись лающим удушливым кашлем, и сильнее вжался в жёсткое деревянное кресло-стул; Кингсли зашуршал бумагами, проверяя достоверность сказанных слов. — Объявляется состав суда участников судебного процесса: Верховный чародей — Кингсли Сэмюэл Бруствер, помощник Верховного чародея — Джонатан Томас Уильямсон, протокол судебного заседания ведёт секретарь Муфалда Ирма Хмелкирк, в судебном заседании также участвует директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс Минерва Изабель Макгонагалл. Брови Драко взмыли вверх в немом вопросе. Пожилая дама осторожно разглаживала собравшиеся на коленях складки атласной чёрной мантии, упрямо игнорируя обращённые к её персоне взгляды. Замутнённые старостью и беспокойством зелёные глаза пристально смотрели на Малфоя-младшего через мерцающее стекло очков округлой формы. Она поднесла к губам сухую морщинистую ладонь и кашлянула, аккуратно намекая Уильямсону продолжать «торжественную» речь. — Министр, — почтительно произнёс он в полунаклоне, небрежно рухнув в кресло. — Мистер Малфой, на судебном заседании вы имеете право: на защиту, знание о том, в чём вас обвиняют, дать свои объяснения по существу предъявленного обвинения, представлять суду какие-либо доказательства и участвовать в исследовании иных доказательств, а также на… — Кингсли осёкся, обратив свой взор на Сола Крокера — пожилого невыразимца. Седовласый мужчина с багровым пятном на половину лица сидел в покосившейся цилиндрической шляпе рядом с охнувшей Макгонагалл, цепко ухватившись за деревянный резной футляр. — Имеете право на последнее слово, — закончил Кингсли. — Мистер Малфой, вам понятны ваши права? — оживлённо спросил сияющий от радости Уильямсон. — Да. — Малфой-младший хотел вложить в голос всё презрение и ненависть, накопившиеся в нём за последний месяц в персональной сырой темнице, куда жалкий идиот Уильямсон приходил снова и снова для «выяснения и фиксации подробностей убийства Дамблдора», расплываясь в широкой надменной улыбке и повторяя: «Ты будешь гнить в Азкабане всю жизнь вместо трусливого папаши, щенок». — Свидетели обвинения, защиты, — Уильямсон повернулся к волшебникам, заёрзавшим в креслах по правую руку Драко, — вы должны понимать, что в случае дачи вами заведомо ложного заключения, вы будете также привлечены к ответственности перед Визенгамотом в полном составе судебной коллегии. — Итак, суд переходит к судебному следствию, — растягивая гласные, заговорил Кингсли. — Драко Люциус Малфой, где вы были в ночь убийства Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора? — Вы знаете, сэр, — прошипел Драко, делая акцент на обращении, и склонил голову к ноющим из-за стальных оков запястьям. Вспышки яркого света озарили левую часть зала заседания. Около десяти журналистов в парадных блестящих мантиях, точное количество Малфой-младший не знал, бросились подстрекать пёстрые волшебные перья, аккуратно выводившие на пожелтевших, обугленных по краям пергаментах «язвительно брошенный ответ Обвиняемого во всех немыслимых преступлениях магического сообщества». — Мистер Малфой, напомню вам, что препятствие судебному разбирательству также несёт за собой ответственность! — высокомерно воскликнул довольный Уильямсон, незамедлительно встретивший колючий взгляд потемневших от злости серых глаз. Драко, словно натянутая до предела струна, резко выпрямился в кресле и сменил выражение лица с «жалобно просящего» на «сардонически прыснувшее»: широкие брови хмуро сдвинулись к сморщенному носу, губы исказились в кривом оскале. — Суд ждёт надлежащего ответа! — напомнил Уильямсон, сложив руки на груди. — Я был в Астрономической башне, где Северус Снейп убил Дамблдора, — отрешённо ответил Драко, незамедлительно бросив беспокойный взгляд в сторону родителей. Пронизывающие пытливые глаза Люциуса смиренно закрылись, жилистая рука с проступающими на тыльной стороне ладони узловатыми синими венами накрыла лицо. Фамильный девиз, гласящий о необходимости «сохранять благоразумие и респектабельный внешний вид» независимо от тяжести обстоятельств, рушился. Малфой-старший обессиленно мотал головой в немом несогласии с накалённой до логического предела патовой ситуацией: дети отвечали за ошибки отцов. Люциус, как обязывала вековая традиция, вышел сухим из воды после официального рассмотрения его дела в Визенгамоте. Он охотно согласился сотрудничать с Министерством магии: выдал ценные данные о местонахождении скрывающихся Пожирателей Смерти, содействовал в тщательной слежке за ними взамен на долгожданную свободу. Изгнание дементоров, согласно официальному приказу Кингсли об абсолютной реформации Азкабана, не прибавляло каторжной тюрьме привлекательности. Малфой-старший не желал возвращаться на пропитанный болью и страданиями остров и проводить остаток скудной жизни в тесной мрачной камере, бессмысленно считая дни — удлинённые линии, нацарапанные на холодных каменных стенах железным прутом. Нарцисса заметила его судорожные движения и осторожно сжала дрожащие сухие пальцы Люциуса, ослаблено державшие серебряную рукоять трости. Нахлынувшая волна острых болезненных ощущений заставила её сердце с силой биться в немыслимом страхе, дыхание стать прерывистым, а в горле возник ком; Нарцисса упорно цеплялась за призрачную надежду на спасение сына. Она с трудом сохраняла остатки самообладания, пытаясь различить бессвязный поток слов распалившегося Уильямсона о наглом лжесвидетельстве. — Мальчик, скажи, — лихорадочно прошептала она через плечо, — скажи им правду… Сердитое ворчание судейской коллегии и мерзкие сварливые слова помощника Верховного чародея мертвенно затихли в зале заседания. Мальчишка невысокого роста в джинсовой магловской куртке с потрёпанным видом резко вскочил на ноги, насупив брови, а вопрошающий взгляд его зелёных глаз устремился к Министру. — Слово предоставляется свидетелю защиты, — поспешно начал Кингсли и потёр блестящую лысину, сдвинув на затылок головной убор, напоминающий квадратную академическую шапочку, — Гарри Джеймсу Поттеру. Густой пурпурный дым валил из громоздких старомодных фотоаппаратов вслед за яркими вспышками света, блёкло отразившимися в толстом стекле очков. Журналисты взволнованно дёрнулись вперёд, углядев лакомый кусочек — сенсационную новость, пихали друг друга локтями в надежде заполучить лучший снимок. Внимание присутствующих, по-видимому, находивших эту ситуацию весьма интригующей, сосредоточилось на спускающемся с трёхступенчатого амфитеатра из кресел Гарри, немедля направляющегося к Обвиняемому. Драко не хватало сил на истошные визгливые вопли или язвительные уколы, он, не поднимая головы, покосился на неуклюжую приближающуюся фигуру, а его лицо застыло в немом удивлении. Гарри Поттер, годами обрекаемый им на издевательства и унижение, торопливо приближался, беспокойно перебирая в руке торчащие нити изрядно поношенной магловской футболки с нелепым свежим пятном от кофе. Взгляд его воспалённых глаз задержался на жилистых, израненных руках Обвиняемого. Драко с удивлением заметил внезапный непритворный испуг Поттера, мгновенно отразившийся на лице. «Свидетель защиты, свидетель защиты, — неустанно и с лёгкой иронией повторял про себя Малфой-младший. — Чёртов Поттер спасает своего заклятого врага от праведного гнева Визенгамота? Что этот кретин делает здесь? Или гриффиндорское «благородство» заставляет отвечать благодарностью?» — Мистер Поттер, расскажите о случившемся в этот день, — попросил Кингсли и одобрительно кивнул, прервав смятенные мысли Драко. — Я был там вместе с Дамблдором. Малфой не убивал его, это пра… — Можно конкретнее, мистер Поттер?! — перебил Уильямсон, нахально оскалившись. Он жадно упивался видом бледного, скованного цепями щенка Малфоев. Мысль об амнистии семьи отравляла радостное настроение, и желание мстить-мстить-мстить разгоралось сильнее с каждой минутой. — Что вы видели в этот день? — поведение Уильямсона, граничащее со словами «непрофессионально гадкое», порядком надоело Гарри за время заседания. — Если вы не будете перебивать меня, мистер Уильямсон, — едко передразнил он, — вы услышите всё, что нужно! Поттер начал рассказывать всё как можно подробнее, не упуская ни единой детали: Хрустальная пещера, медальон, зелье, инферналы, мадам Розмерта, Чёрная метка над замком, мётлы, просьба Дамблдора, трясущийся от страха Драко, четыре Пожирателя Смерти и Непростительное заклятие «Авада Кедавра» Северуса Снейпа. Малфой-младший шумно выдохнул. Обвинения должны, да просто обязаны были снять после сказанных слов «Героя Войны». Но мысль, су́етная, тоскливая, металась в измученном сознании: «Кингсли непременно знал о том, кто убийца Дамблдора. Все уже давно знали правду, никто из судебной коллегии, кроме, разумеется, мудака Уильямсона, не был удивлён. Почему устроили весь этот фарс и показной «суд», если его исход знали заранее?! Они хотят общественной огласки моей невиновности?» Драко не представлял, как близко подобрался к разгадке происходящих событий в Визенгамоте, наблюдая за умиротворёнными лицами восседающих на амфитеатре из кресел волшебниками в сливовых мантиях. Будь он немного внимательнее к мелочам во время заседания и менее истощён месяцем, проведённым в нечеловеческих условиях темницы, ответ уже сорвался бы с его губ: Драко Люциус Малфой нужен Министерству магии. Но как мальчишка-Пожиратель, отпрыск опозоренного семейства, запятнавшего безукоризненную репутацию и высокое положение, мог пригодиться магическому сообществу? Исчерпывающее объяснение крылось в чреде послевоенных событий и секретной миссии Ордена Феникса. Резкий, словно громовой стук, церемониального молотка с фигурной потёртой рукоятью вынудил стихнуть возмущённый гул визгливых, несогласных с решением Министра магии голосов. Оправдательный вердикт по делу 143-02-98 привёл в паническую растерянность значительную часть судейской коллегии, неодобрительно цокающую в сторону Обвиняемого. Они сварливо соскочили с трёхступенчатого амфитеатра из кресел. Их сливовые мантии деловито зашуршали, сливаясь со звуком шаркающей от торопливых скользящих шагов обуви — судьи поспешили скорее удалиться от места вопиюще несправедливого разбирательства. Назойливые журналисты окружили Кингсли Бруствера, демонстрировавшего неготовность и нежелание обсуждать его непререкаемое твёрдое заключение: «Драко Люциус Малфой не виновен». Слепящие вспышки волшебных громоздких фотоаппаратов мелькали перед растерянным Малфоем. Пурпурный дым оседал на хлопковой ткани рубахи, навсегда запечатлев его смятенное лицо на светло-коричневых колдографиях пронырливой прессы. Он бессильно обмяк в кресле и ни на шаг не сдвинулся с места. Его глаза нервно блуждали среди угрюмых надменных лиц, проплывавших мимо судей, озарявшихся ожидаемым недовольством. Он лихорадочно пытался отыскать в толпе нежный материнский взгляд. — Джон! — гортанно вскрикнул Кингсли. — Джон, проводи этих людей, пожалуйста! Широкоплечий мужчина в бежевом туго затянутом тренче принялся размахивать ободранными пухлыми ладонями, выманивая в подземелья возбуждённую толпу пёстрых мантий. Гул начал стихать, и сквозь него прорезался раздражённый скрежещущий голос Уильямсона: — Министр! Это невозможно! Услышьте меня! Он извивался возле Кингсли подобно змее, пытался отыскать молчаливое согласие в глазах, пробраться под кожу, в мысли и выудить заветное «виновен». Уильямсон метался из стороны в сторону, гневно раздувая взъерошенные руками волосы, свирепо колотя кулаками по перилам. Его лицо исказила гримаса безутешного отчаяния: все старания стали напрасными. Запоздалая месть и осознание катастрофически абсурдной ситуации ранили больную душу Уильямсона, вынуждая корчиться и мысленно слать проклятья в чёртову семью Малфоев. — Мистер Уильямсон, покиньте зал! Немедленно! — приказал Кингсли и, пытаясь отрезвить его, сердито ударил молотком по деревянной подставке. Уильямсон послушно замер и беспомощно вцепился в помост, наблюдая за тучным хромающим мракоборцем, решительно направившимся к нему. Мужчина, неуклюже ковыляя, поспешил выполнить команду Министра, фальшиво улыбаясь. — Я сам, — небрежно бросил Уильямсон. Он выпрямился, одёрнул край чёрной, удушающей до хрипа мантии и гордо последовал к выходу. Возле кресла-стула оправданного, подвергавшегося всевозможным угрозам и издевательствам последний месяц, Уильямсон остановился и что-то процедил сквозь плотно сжатые челюсти. Его взгляд лишь ненадолго задержался на мальчишке, разрушившем грандиозные планы отомстить ненавистной семье. Гарри смирно стоял, всматриваясь в колючие глаза-щёлочки, и облегчённо выдохнул, когда фигура Уильямсона оказалась в спасительном проёме дверей. Когда тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, в зале заседания воцарилась мёртвая тишина. Кингсли плавно спустился с возвышенности рядов из кресел, сцепив руки за спиной, и начал обеспокоенно озираться по сторонам в поисках Сола Крокера. Пожилой невыразимец выжидающе ёрзал в кресле, прижимая к груди заветный резной футляр. Опасный, но бесспорно притягательный артефакт упорно стремился наружу. Крокер готов был поклясться: Бузинная палочка сама рвалась к Драко Малфою. Он чувствовал её неодолимое желание оказаться в костистых ловких пальцах. Рядом с Крокером, будто уловив этот порыв, забормотала Макгонагалл и широко распахнула кошачьи подслеповатые глаза. Волна беспокойства охватила её храброе щемящее сердце, и она, закрыв рукой иссохшие губы, отрицательно покачала головой. Шарканье каблуков и ритмично вторящий стук металлической трости привлекли внимание присутствующих. Люциус и Нарцисса, сохраняя ледяное спокойствие и надменность, безмолвно последовали к сыну. Он непоколебимо сидел в кресле-стуле и ждал. Ждал подлинную, непостижимую причину его «невиновности». Изящная миниатюрная ладонь накрыла руку Драко, словно попыталась успокоить и заверить: «Всё кончилось, ты свободен». Нарцисса жадно вдохнула кислород, пропуская в глубину своей материнской души стремительно надвигающееся счастье, разливающееся волнами тепла внутри, заставляющее покрываться мурашками и неметь подушечки пальцев. Тягостным кошмарам пришёл конец, и её горячо любимый сын вернётся домой. Нарцисса опасливо покосилась на сухое предплечье Драко, обтянутое плотной белой тканью, и поджала губы. Причина, беспрестанно жалившая её сердце, немыслимо уродовала нездоровую бледную кожу сына, съедала ненасытное, соблазнительное желание, рождающееся в нём вновь и вновь, быть непримечательным подростком с совершенно невообразимыми, безумными планами на светлое будущее вдали от сырости темниц, министерских псов и испытывающих укоризненных взглядов. Люциус воровато огляделся и вынырнул из высокого ворота мантии. Он нестерпимо жаждал поймать взгляд Драко, заглянуть в немигающие светло-серые глаза и убедиться, что они не винят его за треклятую собачью верность, страх и подлую гнусную потребность спасти собственную шкуру. — Драко, идём, — протянул руку Люциус, сглатывая образовавшийся надёжно скрываемый тугой ком волнения. — Не так быстро, мистер Малфой, — строго произнёс Кингсли и сложил руки на груди. Драко ликующе улыбнулся, не обращая внимания на протянутую ладонь отца. Малфой-младший знал, что непременно найдётся причина его «невиновности», благородству Поттера и беспрекословному решению Кингсли. Упоительные мысли о свободе ещё не успели затмить разум, оставаясь сладким привкусом на кончике языка из-за беспощадной, отвратительной правды: его свобода — золотой, циничный обман, заставляющий дышать неволей и посвящать остаток жалкой монотонной жизни борьбе за возможность хоть когда-нибудь, лишь на секундочку коснуться к трепещущему желанию быть собой, без обязательств и долга перед всеми в этом затхлом, праведном мире. Торжествующая, горькая улыбка не сходила с тонких, искусанных губ Драко. Он откинул голову назад и утвердительно протянул: — Я зна-а-ал… — Простите, Министр, — начал обескураженный Люциус, — я думал, мы закончили. Драко яростно вцепился в волосы и стремительно втянул воздух со звуком, похожим на рёв дикого загнанного в клетку зверя. Его глаза бешено метались по выжидающим учтивым лицам Поттера, Макгонагалл, Кингсли и Крокера. Он продолжал улыбаться, с трудом сдерживая рвущийся наружу истерический смех. — Надеюсь, это так, мистер Малфой, — отозвался Кингсли, сделав пару решительных шагов вперёд. — Но сейчас ваш сын нужен Министерству магии. Это всё, что я могу сказать вам. Люциус, вскинув брови, развернулся к Нарциссе в немом вопросе, пытаясь заручиться негласной поддержкой. Она кивнула и вкрадчиво заговорила, стараясь изучить каждый миллиметр и мускул на лице Кингсли; убедиться, что её драгоценному единственному сыну ничего не грозит: — И вы можете гарантировать нам неприкосновенность Драко? Кингсли задумчиво обхватил мясистый круглый подбородок рукой и утвердительно кивнул. Нарцисса натянуто улыбнулась, понимая шаткость и растерянность этого жеста. Вероятность обмануть женщину, обречённую в прошлом разделять крышу с абсолютным воплощением живой смерти, гнусной лжи и неприкрытой фанатичной ненависти, стала фактически невозможной. — Как жаль, Министр, что я не могу поверить вам, — мрачно произнесла Нарцисса, добавив: — Всем вам. — Вы можете идти, мама, — насмешливый голос Драко прервал затянувшуюся паузу. — Если сам Министр магии нуждается в помощи моей скромной персоны, я просто не в праве отказать! Малфой-младший вальяжно развалился в кресле-стуле и не сводил упрямого гордого взгляда со свирепого лица ненавистного Поттера, едва сдерживавшегося от использования Непростительных заклятий. Драко упрямо игнорировал пытливого Люциуса и обеспокоенную мать, насмехаясь над вопиющей тупостью прославленного «Героя войны» — убогого ничтожного мальчишки, так трепетно и остро презираемого им многие годы. Нарцисса грустно взглянула на Драко, вздёрнула аккуратный аристократический нос и неторопливо последовала к двери. Люциус брезгливо фыркнул и, взмахнув подолом чёрной атласной мантии, скрылся за дверью. — Ну, Поттер, — пренебрежительно бросил Драко, — ты долго собираешься тратить моё время? Или всё же догадаешься и провалишь отсюда? — Кретин! — зарычал Гарри и крепко ухватился за рукоять палочки, направив её в оскалившееся язвительное лицо Драко. — Мистер Малфой, попрошу вас заметить, что именно показания Гарри сыграли значительную роль в вашем деле, — громко напомнил Кингсли. — Правда? — фальшиво удивился Драко. — Плевать! Неужели вы думали, что я поверю в беспричинность благородства Поттера? — Министр, — начал Гарри, оглянувшись на сохранявшего невозмутимый вид Кингсли, — вы уверены, что этот… Малфой нам нужен? — Если всё действительно так, как вы сказали… Боюсь, что да, Гарри, — не слыша, к кому было обращение, обречённо отозвался Крокер и принялся размахивать палочкой, накладывая всевозможные заглушающие и запирающие чары на помещение. — Прелестно! И что Поттер мог рассказать вам обо мне? — скривившись от имени, спросил Драко. — Вы владели Бузинной палочкой, абсолютно ничего не зная об этом, — твёрдо сказал Кингсли, решив, что медлить нельзя. На секунду Драко оцепенел, будто в опустошённую, изуродованную душу ворвалось убивающее заклятие. Он сощурился и испытующе-враждебно посмотрел на Поттера. Самодовольство улетучилось, испарилось в перегретом раздражением и ненавистью воздухе, а пальцы Малфоя принялись истошно тарабанить по полированной поверхности подлокотников кресла-стула. — Та-а-ак, и какое это имеет отношение к делу? — кисло произнёс Драко, ускорив нервный марш пальцев на подлокотнике. — Видите ли, мистер Малфой… — начал Крокер, боязливо озираясь по сторонам, и осторожно передал что-то Макгонагалл. Пожилой ссутуленный невыразимец принялся объяснять Драко долгожданную причину его «невиновности», окунать в убедительные и нелепые подробности, волнующие Министерство магии последние недели. Малфой не двигался и с пристальным вниманием слушал Крокера, лишь изредка в удивлении изгибая густую бровь. Усталый взгляд светло-серых глаз заметался в помещении, спотыкаясь о суровые лица Поттера и Кингсли, блёклые огни волшебных настольных ламп, массивные мраморные колонны, пока не достиг заветного деревянного футляра, надёжно защищённого в руках Макгонагалл. — И что будет, если палочка признает меня? — поинтересовался Драко, потирая острый подбородок большим пальцем. — На наше счастье, вы будете не единственным, кого она признает, — пробормотал Кингсли, пытаясь утешить то ли себя, то ли вибрирующего от злости Гарри. — О нет! Вы меня не поняли, — саркастично ответил Драко и хитро улыбнулся. — Какой мне от этого толк? Польза? Выгода? Если я прекрасно понимаю, что вы не допустите такого ужасного, удручающего обстоятельства, как Бузинная палочка в руках у бывшего Пожирателя Смерти. — А того, что ты не в Азкабане, как большинство твоих «друзей», тебе мало? — выплюнул Гарри и со свистом втянул воздух через раздутые от слепящего гнева ноздри. — По сути, Поттер… я уже оправдан. Уже не виновен или не был виновен? И я у вас об этом не просил, — самодовольно оскалился Драко и пожал плечами. — Думаю, все газеты сейчас пестрят заголовками с моей фамилией. — Что вы хотите? — прямо спросил Кингсли, не желая принимать участие в наигранном детском спектакле и терпеть мальчишку Малфоя дольше, чем это необходимо. Драко улыбнулся краешком губ и, поправив ворот рубахи, принялся загибать пальцы: — Полная амнистия моей семьи, увольнение Уильямсона и «Превосходно» по всем предметам, которые я выбрал после С.О.В. — Что вы о себе возомнили?! — воскликнула Макгонагалл. — Уильямсон будет уволен за превышение должностных полномочий, я решил это после заседания, — спокойно отозвался Кингсли и, подражая Драко, принялся загибать заскорузлые пальцы, — Люциус Малфой добровольно пошёл на сделку с Министерством, с вас же сняли все обвинения сегодня. Ваши условия соблюдены, мистер Малфой. После нашего разговора Министерство магии более не побеспокоит вашу семью, кроме вас, разумеется. И да, члены Академической комиссии непременно поставят вам «Превосходно», если вы в последний год обучения будете работать на нас, — Кингсли бросил разъярённый взгляд на Драко и кивнул Крокеру, неуклюже спускающемуся с амфитеатра из кресел. — Единственным условием с нашей стороны станет Непреложный обет. — Идёт, — довольно отозвался Драко и стремительно направился к Кингсли, закатывая замызганный в грязи темницы рукав. Сол Крокер по-старчески запыхтел, спустившись вниз. Его устланные пеленой глаза беспокойно, панически ёрзали по исхудалому лицу гадкого мальчишки Малфоя в поисках сокрытого подвоха или повода заткнуть его растущую напыщенность. Кингсли недоверчиво протянул руку и крепко вцепился корявыми пальцами в шероховатую, словно шагреневую, кожу. Пожилой невыразимец рассёк витиеватыми движениями воздух и заговорил зычным голосом, осторожно касаясь крепко сплетённых кистей: — Обещаете ли вы, Драко Люциус Малфой, хранить тайну Бузинной палочки до самой смерти и стать её Хранителем, если она признает вашу силу? — Обещаю. Огненная тугая петля вырвалась из палочки Крокера, троекратно опоясывая, обвивая руки волшебников. Полупрозрачный красный свет вырвался сквозь крепкое рукопожатие, прочно, пожизненно скрепляя клятвенное обещание. Драко со скучающим видом уставился в тёмные угольные глаза Кингсли, сильнее сжав его мозолистую ладонь. Министр поспешно отступил на несколько шагов назад и угрожающе направил толстую жёсткую палочку из граба на Малфоя. Гарри последовал его примеру и с отвращением процедил: — Надеюсь, ничего не получится, и ты быстро свалишь отсюда, когда мы подчистим твою память! — Надейся, — ядовито зашипел Малфой, изогнув верхнюю губу. В мыслях Драко возникло яркое изображение настольных металлических весов и пёстрое павлинье перо, выводящее каллиграфическим почерком под опущенной на пару дюймов левой чашей «Малфой — 1», правой — «Поттер — 0». Соревнования, начавшиеся ещё в Хогвартс-экспрессе, породили неприязнь, разросшуюся с годами во взаимную непримиримую ненависть. Драко отшатнулся, когда перед ним застыл неповоротливый Крокер с резным футляром в руке. Невыразимец начал аккуратно выводить в воздухе слова на древнем языке рун, плавными движениями подзывая ближе к себе. Инстинктивно ожидающе зажмурившись, Крокер протянул распахнутый футляр перед собой. Мягким движением руки Драко забрал Бузинную палочку с мягкого бархата и… Ничего не произошло. 12. 06.1998 год. На дальнем краю поля, среди сухой травы и высоких золотистых колосьев ржи одна за другой возникали прерывистые вспышки серебристого пара. Он извивался в воздухе, подрагивал, слабо мерцая в мягких лучах заходящего солнца. Мелкие крупицы, соединяясь воедино, рисовали танцующие замысловатые фигуры на бездонной глубине багряного заката. Хрупкая изящная девушка в белом фланелевом платье аккуратно опустилась на траву, послушно принимающую силуэт тела. Её нежный мелодичный смех сливался со звонким пением синехвосток, вихрем кружившихся над полем. Крохотные, словно мифические, птицы с тонкими короткими клювами стремились уловить серебристые песчинки. Вдруг клубы пара схлестнулись в густое молочное облако: среди бесчисленных шипящих искр показалась острая лисья мордашка с вытянутыми огромными ушами. Фенек робко последовал за озорными птицами, подрагивая пышным серебристым хвостом. — Снова колдуешь за пределами семейного поместья? — послышался насмешливый хрипловатый голос. Столбы пара и Патронус исчезли. Удивительная магия, насыщавшая минуту назад дальний край поля и сухую траву озорным весельем, растворилась в воздухе. Но юноше и не требовалось волшебство, чтобы увидеть истинную красоту и прочувствовать исключительность этого места. Исхудалое ошарашенное лицо девушки озарила смущённая улыбка. — Ненавижу, когда ты так подкрадываешься! Ещё чуть-чуть, и я бы… — Дафна вздёрнула прямой длинный нос к раскалённому июньскому небу, плотно сжав губы. От её слов юноша закатился громким заливистым смехом и небрежно плюхнулся рядом. Тело безудержно напоминало ему о вчерашней ссоре с отцом, отзываясь нудной ощутимой болью. Бесчисленные царапины и свежие лиловые синяки стали привычным дополнением к его образу. Никто, кроме Дафны, не удивлялся им. Теодор осторожно толкнул её ноющим плечом, привлекая внимание, и поморщился: — Не знаешь, что сказать? Конечно, ты же никогда меня не обидишь! — нахально начал он и откинулся на спину. Его взгляд заинтересованно блуждал по её силуэту. Привычные мятые одеяния небрежно висели на узких, почти детских плечах. Мозолистые пальцы сомкнулись в плотный костлявый кулачок. — Когда-нибудь я наберусь смелости и превращу тебя в Глизень! Она такая же ядовитая, как ты. Ой! — пискнула Дафна и прикрыла руками испуганные глаза и крупные, разбросанные по всему лицу веснушки. — Твоё лицо снова такое… Такое… — Изуродованное? — с грустной усмешкой подсказал Теодор, потянув её за руку. — Помятое, — осторожно сказала Дафна, давно уже решившая для себя, что спорить со странными воззрениями на воспитание в семье Ноттов — дело пустое. — Почему ты снова не обработал раны? Она заботливо дотронулась до его острого подбородка с ямочкой, рассечённого глубоким кровяным порезом. Внешне Теодор напоминал пленного щуплого солдата: тонкие застарелые шрамы, выдающиеся шишки на лбу, мутный взгляд почти чёрных глаз и взбитые клочьями кудрявые волосы. — Не понимаю, как у тебя получается этот Патронус? — перевёл тему Теодор и неуместно развёл руками. — Я не могу сотворить ничего подобного с третьего курса. Только яркая вспышка света и всё. — На самом деле? — грустно удивилась Дафна, наклонив голову к плечу, наблюдая, как Теодор потягивался и укладывался в траву. — Неужели ты никогда не был счастлив? — Может, и был, но этого я точно не помню, — хмыкнул он и подставил лицо к лучу солнца, пробившегося сквозь перистые облака. — Но я определённо забыл часть своего детства. Может, там было что-то хорошее. Как думаешь? — Я думаю, люди не забывают счастливых моментов. Наверное, там было то, чего не следует помнить, — серьёзно произнесла Дафна и устроилась рядом. — Например, мою мать? — безразлично бросил Теодор и повернулся на бок, пытаясь найти ответ на свой вопрос где-то в глубине её синих глаз. — Я бы забыла свою мать с удовольствием, — с раздражением буркнула Дафна. — «Веди себя, как Астория, не позорь нас…» Ненавижу! — неожиданный громкий крик заставил Теодора подскочить. — «Ты — Гринграсс, веди себя подобающе! Не ходи туда, не общайся с теми, ты не представляешь, что случится с нами, Дафна, если они увидят!». — Твой отец держит всё в тайне? — отозвался Теодор. — Да. Я не вернусь в Хогвартс. Не то чтобы я очень хотела, — призналась Дафна и слегка покраснела, — просто надоели мне эти нравоучения и запреты. Почему я не могу делать то, что хочу? «Почему ты собираешь эту сухую траву? Выброси! Переоденься! Займись делом, как Астория!». Много вы понимаете… Теодор громко засмеялся, когда Дафна изображала двух говорящих людей пальцами и недовольно хмурила длинные брови. Никто не принимал её причудливый неуёмный характер, бестактное, временами чудаковатое поведение и излишне возбуждённую торопливую речь. Решение распределительной шляпы отправить Дафну на Слизерин сразило многих сокурсников несмотря на то, что все члены семьи традиционно оканчивали именно этот факультет. Особенный «склад ума» и отчаянная наивность Дафны никак не вписывались в черты характера хитрых и вероломных слизеринцев. Многие сторонились её, перебрасывались короткими насмешливыми фразами: «Ну и дура ты, Гринграсс», «Кто-нибудь, позовите мадам Помфри». Но Дафна, казалось, не замечала ехидных, пренебрежительных смешков и рассеянно улыбалась. Её единственным верным другом оставался Теодор, стойко противостоящий всем нападкам и колкостям однокурсников. — Мой отец тоже не понимает меня, расслабься, — он поспешил успокоить Дафну, вынырнув из своих мыслей. Но она не слышала ничего. Пустой безучастный взгляд широко распахнутых глаз, онемевшее тело и только обветренные губы, неустанно повторяющие: «Пламя, пламя, пламя». Вмиг Дафна задрожала всем нутром, словно на неё наслали десяток Круциатусов, жилистые руки затряслись над сухой травой, а дыхание с бешеным темпом участилось. — Дафна, расскажи мне, что ты видишь? — нарочито мягко произнёс Теодор, слегка коснувшись её лба. Но она всё продолжала хрипеть и биться в конвульсиях, застряв в пелене ужасающих картин забвения. — Что?! Что там, Гринграсс?! — взревел Теодор и затряс её худые детские плечи. — На седьмое новолуние он скинет кожу подобно змее и станет пламенем, обратившим в бегство цепных псов. Суд над равным ему принесёт смерть… во имя Богини ночи, даров небес и шестого новолуния. И яд злодеяний девятого новолуния будет подобен яду клыков Короля Змей… Его разрушения станут необратимыми в день единения Луны и Солнца. Он навеки сотрёт Священные имена после одиннадцатого… В ночь самого длинного дня ветви лавра подарят ему долгожданный триумф… — чужим сиплым голосом заговорила Дафна и, услышав хлопок трансгрессии, отключилась без сил.