Эти секунды – не бесконечность

Интересно, ты заметила, что за последний год не выбрала ни одного платья с корсетом? И ни одного не было чёрного. Даже от твоих любимых Chanel, где «маленькое чёрное платье» — вечная классика. Боишься казаться на сцене тоньше, чем ты есть? Или боишься признаться себе, что в погоне за безупречностью потеряла чувство комфорта в собственном теле? Светлые оттенки — бежевый, оливковый, льдисто-голубой, — пышные воланы, летящие силуэты и оверсайз в быту не скроют, знаешь… Того, что ты тощая. Мягкие толстовки, спадающие с плеч, лишь подчёркивают это. Обнажают узкие запястья с ручейками вен, пальцы куда изящнее моих, ключицы, о которые можно порезаться. Ты не намного слабее меня физически, и всё же твои острые локти причиняют боль куда успешнее, чем подача справа. Иногда мне кажется, что я могу обхватить ладонями твою талию. И пусть это жутко возбуждает, — не меньше, чем корсеты, когда вспыхивает желание просто задрать юбку и трахнуть у ближайшей стены, — но присутствует и львиная доля страха: когда ты прекратишь? Сцена всегда «съедает» выступающих, изматывает, выпивает, а телевидение раз за разом даёт картинку объёмнее, чем она есть. Удержать баланс практически невозможно. Тупой и никому не интересный факт: чтобы в кадре казаться на свой родной вес, нужно уменьшить его на десяток килограмм. И вот мы пришли к тому, что есть сейчас. В смысле, к началу этого монолога. У меня для тебя новость: ты тощая. Если бы я умел рисовать, то начеркал бы карандашом угловатый скетч — твой силуэт под тонкой простынёй на фоне приоткрытого балкона. Мучительно светает. В серую дымку за окном просачивается блёкло-розовый. Шумные и суетливые жаворонки копошатся в ветвях сливы. Мне хочется придвинуться к тебе ближе, обхватить руками, прижаться. Ты всегда по утрам неосознанно ищешь тепло. Заворачиваешься в простыни, как мумия, хватаешься за крохи тепла. Тем не менее, не просыпаешься. Можно было бы закрыть балкон или достать одеяло… Но ты ненавидишь вставать. Не так рано. Не ради этого. Хочу провести губами по краю уха, сжать ими мочку, чуть прикусить, оставить десяток поцелуев на плече и шее. Этот сладкий аромат кожи, что-то от персиков… Зарыться пальцами в волосы, сжать шею. Слева по краю челюсти чуть шелушится кожа, а локоны спутаны после сна. Хочу затянуть на себя и целовать — сонные глаза, тёплые губы. Говорить, какая ты «блядски красивая», разматывая простыни и оглаживая бёдра. Даже если тощая. Ухмыляться на шлепки по плечу и снова целовать — бесконечно. Это просто сделать, но… Не шевелюсь. Рука затекла и онемела, под рёбрами колет. Ломит шею. В глаза словно насыпали песок. Не моргаю — твой силуэт двоится, размывается, но я вижу его, всегда вижу, даже с закрытыми глазами. Я вижу тебя. И думаю о том, что мне мало. Этого — мало. Можем ли мы получить нечто большее? Я не знаю. Твой самолёт в 7:30, мой — в 9:03: мы опять как будто случайно и как будто в последний раз пересеклись в очередном «одноразовом» отеле. Он, конечно, ни черта не такой. Ace Hotel Kyoto. Высокие потолки, много зеркал и белые стены с лёгкой позолотой. В фойе журчит фонтан, а к завтраку дамы и господа выходят при параде. Жутко. Разве может себе позволить известная скрипачка и художница снять дешёвый хостел? Тем более, когда сеть отелей держит друг и партнёр твоего отца. Какой был бы конфуз. Уже вижу, как ты смеёшься надо мной. Тебе можно. Только тебе и можно. Терпеть не могу эти замудрённые обороты предельно натянутой — сказал бы я, куда их натянуть — крайне вежливой высокосветской речи. Пожалуй, надену джинсы. Забавно, что ты могла бы снять дешёвый хостел. Однажды так и было. В Хёго? Четыре или уже пять лет назад? Не помню. Не важно. Но там было уютно. А тебя не смущают разодетые господа так же, как какой-нибудь дед в ватном одеяле, спрашивающий сигарету. Ты не особо видишь разницу между ними. Думаешь не так, ощущаешь не то, что обычные люди. И видишь куда глубже. Чувствую это, когда ты касаешься моих рук. Нежно, лаская подушечками пальцев ладонь, грубую кожу с застарелыми мозолями — они редко покидают мои руки, почти никогда. Игриво, дразнясь и флиртуя, такие невесомые прикосновения, точно крылья бабочки задевают. Нетерпеливо, крепко сжимая ладонь и уводя за собой по узким улицам, куда-то в сторону храмов или парков, или очередного музея, где проходит выставка Кайоко Немото — не важно, в самом деле, за тобой — куда угодно. Жадно, когда пальцы до синяков сжимают моё плечо, пока ты насаживаешься глубже, резче, быстрее. Нервно, ноготки царапают кожу: пока ты удивительно спокойно следишь за новостями, тебя всегда выдают руки. Но какая разница? Я же не выдам. Отчаянно, когда пальцы замирают в миллиметре от меня… Ты можешь преодолеть что угодно, но не эту «пропасть» — и я научился тебя ловить, сжимать твои пальцы в своей хватке. Не отпущу, слышишь? Но часто тебя нет рядом, чтобы я мог поймать. И всё, что у меня есть — это бесконечный чат с бесконечным разговором, текстом и голосовыми, стикерами и недосказанностью. Иногда тишиной. Иногда мучительным ожиданием, пока три мигающие точки сменятся… хоть чем-то. Ты спрашиваешь, поел ли я. Ты обещаешь очередную встречу в Киото. И ты заранее предупреждаешь о выходе желтушной статьи про тебя и солиста недавно нашумевшей группы. Как сейчас помню, у меня не было сил написать ответ. Только-только откатал день на Судзуке, в крови остывал адреналин, мне не хватало нескольких секунд. Раздражение напополам с упрямством царапали что-то в душе. Я перевернулся на живот, подтыкая под грудь одеяло, и просто зажал кнопку с микрофоном, собираясь записать голосовое. На секунду задумался и тут же запутался в словах. Но это, правда, было странно. Было не так. Я ответил, что не голоден. Я сказал, что ненавижу Киото. И уточнил, всё ли в порядке? О тебе можно говорить, сколько угодно. Любой твой фанат или фанатка могут описать изящество, вежливую улыбку, чистый и открытый взгляд. Светлый взгляд, как будто штиль в море. Прозрачные воды. Спокойные и безопасные. Но я видел другое, то, каким тёмным и жадным он может стать. Горячим, точно молния бьёт в волны. И эти искры расходятся, разлетаются, проникают внутрь — жалят. И дразнят. Ты флиртуешь со всеми, как дышишь. О тебе пишут десятки статей ежегодно — и будут, пока ты не выйдешь замуж. Ставлю на то, что и после. И ты никогда не предупреждаешь о таком. Мне нравится тебя ревновать, тебе нравится моя ревность. И если ты ставишь меня в известность о статье, это значит одно — ты перестала быть уверенной. В чём? Чёрт возьми. В чём? В ком?.. Закрываю глаза, наконец, и рассеянно поглаживаю твоё бедро. Думаю. На самом деле, на это осталось не так уж много времени. Тогда ты ушла от ответа. Рассчитывал, что при встрече зажму тебя в угол. Ну… да. Отчасти так и получилось. Я смял твою насмешливую улыбку, а ты зарылась пальцами в волосы и с силой потянула у корней. Подхватить под бёдра, сжать, впечатать в дверь — это рефлекс, это — необходимость. Всё равно, что дышать. Ты опять ушла от ответа, прекрасно зная не прозвучавший вопрос. У тебя нежная кожа, маленькая аккуратная грудь, которая идеально помещается в моей ладони, и ты пахнешь нежными персиками, иногда лавандой, часто — морским ветром. Хочу слизать эту соль с тебя, будто ты пять минут назад вышла из моря, прикусить тёмный сосок, спуститься ниже. Оставить засос на внутренней стороне бедра, провести языком, проследить взглядом, пока ты будешь смущённо шипеть и царапаться — я знаю, что ты ненавидишь, когда я смотрю, но это так же неизбежно, как наши встречи. Даже если когда-то мы условились называть их «одноразовыми». Всё сложно. Да? Нет? Не для меня. Ты не хотела говорить вечером и уж тем более не хотела говорить ночью. На часах пять утра. Через семь минут ты соскользнёшь с постели и скроешься в душе. А ещё через пятнадцать будешь стоять у двери в номер. Одетая, собранная, безупречная. Три минуты — и твой жёлтый чемодан отнесут к терпеливо дожидающемуся водителю. И ты уедешь. Ты же не можешь опоздать на собственный концерт в Токио. Мне в этот раз — в Аделаиду, этап очередной гонки будет в Австралии. Ты откидываешь голову, обнажая шею, и хочется счесть это приглашением прижаться губами и пересчитать пульс, но… Обнимаю тебя, крепко и нежно, с намёком. Ты поняла. Не отпущу. Целую в висок. И жду. Эти секунды — не бесконечность, но пусть бы были и ей, я дождусь. Самое ценное в этом мире — ты, без тебя ни в чём нет смысла, неужели не понятно? Всё в порядке? Что не так? Чего ты хочешь? — Тебя. Хочу только тебя. Навсегда. Камень срывается со скалы и летит в море, разбивает волны, тает в чернильно-синей глубине. Так просто. И страшно. Не заметил, что успел напридумывать в голове десяток сценариев — от смертельной болезни до знакомства с почтенными будущими родственниками. Впрочем, последнее уже можно вносить в ближайшие планы. Выдыхаю на ухо: «Глупая. Хочешь то, что и так твоё?». Навсегда. Навечно. Вне рамок Вселенной.