Трамвай № 8

      Приятная расслабляющая попсовая мелодия прервалась в тот момент, когда тусклый дисплей мобильного, мигнув последним процентом заряда, умирающе погас, и сидящая в головной части салона симпатичная девушка со светлыми, частично окрашенными в розовый и голубой цвет волосами до плеч огорчённо вздохнула. Музыка была спасительным лекарством и панацеей после долгого напряжённого рабочего дня, и она с трудом могла представить себе ещё какое-либо стоящее занятие помимо прослушивания любимых композиций. Убрав телефон с наушниками в рюкзак, она прижала тряпичный, выполненный в форме зайца аксессуар к груди и уставилась в окно на пролетающие мимо дома, деревья, машины и фонарные столбы. В их маленьком сером провинциальном городке в штате Вермонт полюбоваться было особо не на что, разве что изредка в безликой толпе мелькала чья-нибудь яркая цветастая куртка да детский воздушный шарик или комбинезон врывался в скучный однообразный городской пейзаж контрастным красочным пятнышком.       Энид любила яркие цвета и краски, вот только по мере взросления их в её жизни почему-то особо не прибавлялось. Сначала была большая, шумная, не уделяющая ей должного внимания и заботы семья во главе с эгоистичной, требовательной, вечно недовольной всем матерью, потом — долгие скитания по друзьям и общагам в многочисленных попытках сбежать после скандалов из дома, а ныне — взрослая, самостоятельная, двадцатилетняя, свободная от чужого давления жизнь вдали от родового гнезда, токсичных родственников и бесконечных упрёков с их стороны, что, безусловно, являлось лучшим для неё вариантом. Несмотря на хроническое одиночество и ощущение себя не такой, как все, Энид не отчаивалась и не теряла надежды однажды встретить того, кто сможет принять её такой, какая она есть, разделит на двоих каждый прожитый день и подарит ей искреннее тепло, заботу, ласку и понимание.       А если повезёт, то и самую настоящую любовь тоже.       Который раз уже она вот так же, как сейчас, возвращалась после работы домой привычным наземным маршрутом на одном и том же городском жёлтом трамвае № 8. Который раз слушала глухой стук колёс по железным рельсам, который раз провожала кротким лучистым голубоглазым взглядом знакомые жилые районы с узкими улочками и дворами, мокрые мостовые, спешащих по своим делам прохожих и влюблённые парочки, в душе которых даже в самую сильную непогоду светило солнце. И который раз оставалась в уютном тёплом салоне почти одна, за исключением нескольких человек, едущих вместе с ней в конце рабочего дня из центра на окраину, и такой же одинокой, держащейся особняком, как и она сама, девушки на задних рядах — молчаливой, замкнутой и немного странной, что высаживалась на конечной остановке следом за ней.       Энид обернулась, удостоверяясь в правильности своих размышлений. Загадочная брюнетка с двумя длинными тугими косичками, одетая во всё чёрное, неизменно сидела в самом конце салона и скрупулёзно что-то рисовала на небольшом альбомном листе. Судя по всему, она была художником или, может, просто любителем, и Энид не раз ловила себя на мысли, что ей было интересно взглянуть на её рисунки. Что она предпочитает изображать? Пейзажи, скетчи, абстракцию, комикс или, может, чей-то портрет? Блондинка заметила, что девушка всегда рисовала одним-единственным тёмным карандашом, а это значило, что её рисунки были исключительно чёрно-белыми. Что же, определённая прелесть в этом и правда была, увидеть и понять которую ей как постороннему человеку было особенно любопытно.       До их станции оставалось ещё минут десять езды, и Энид, собравшись с духом, решила подойти к незнакомке. В конце концов, они уже так давно вместе ездят, но до сих пор ни разу не заговорили. Заводить друзей было сложно и боязно, ведь люди попадались разные, а у Энид, с тех пор как она переехала в этот город, их всего-то-навсего была пара человек. Вместе с тем её не покидало чувство воодушевления и надежды, что у них с брюнеткой может оказаться что-нибудь общее, и девушка, поднявшись с места, решительно двинулась в дальнюю часть трамвая.       — Привет!       Сидящая в самом углу брюнетка с двумя косичками перевела на возникшую словно из-под земли пассажирку хмурый усталый взгляд и ничего не ответила. Какие редкие, проницательные, серьёзные, поистине завораживающие глаза. Глаза цвета тщательно прожаренного кофейного зерна или очень тёмного шоколада, который Энид так любила с самого детства. Глаза с гипнотизирующей бесконечностью, в которую частичка тебя может незаметно провалиться и остаться там навсегда и в которую можно смотреть, словно в усыпанное мириадами звёзд ночное небо, каждый раз обнаруживая на нём что-то удивительное, новое и прекрасное. Вблизи Энид заметила ещё больший контраст между собой и девушкой: в отличие от неё, одетой в стильную ярко-зелёную куртку-бомбер, голубые лосины и лёгкий белый берет, незнакомка была облачена в классическую чёрную кожанку с заклёпками, простые чёрные джинсы и такого же цвета кроссовки с высокой подошвой.       Максимально сдержанный и неброский образ, сочетающийся с невзрачными красками скучного дождливого городка, на улицах которого она сольётся с толпой и не будет никому заметна.       Вот только Энид не понаслышке знала, что краски имеют свойство проявляться не только снаружи.       — Я увидела, как ты рисуешь. А я вот этого не умею. Могу я взглянуть?       Усевшись рядом, она как ни в чём не бывало заглянула в раскрытый на коленях брюнетки альбом. Потрясающие в своём уникальном стиле и детализации изображения летящих в открытом небе ласточек предстали её взору, и очарованная первоклассным художественным исполнением блондинка восторженно выдохнула. Картинки выглядели, как живые, впечатляя каждым тщательно прорисованным птичьим пёрышком, каждым запечатлённым в парящем движении жестом, каждым искусным, идеально вписывающимся в общую картину штрихом, норовя вот-вот шевельнуться и взлететь над ними по-настоящему прямо с белого бумажного листа, и на мгновение у Энид перехватило дыхание.       Рисовать так определённо мог только очень талантливый и очень одарённый человек. И однозначно понимающий и ценящий красоту в самых простых, незаметных большинству людей мелочах.       Темноволосая спутница нахмурилась и слегка отодвинулась от навязчивой соседки, смущённая нарушенным личным пространством и столь внезапной и беспардонной попыткой заговорить. Она не любила посторонних, не любила разговоры и вообще какие-либо контакты в целом, предпочитая спокойное одиночное пребывание за занятием любимым делом, и сейчас в напряжении раздумывала, с чего вдруг странная, одетая в кричащие тошнотворно-кислотные цвета девица из трамвая решила так некстати обратить на неё своё внимание и почему именно на неё.       Она ведь нисколько в нём не нуждалась.       — Это очень, очень красиво, — тем временем продолжала щебетать блондинка в ярко-зелёном бомбере. — Ты давно рисуешь?       Художница вновь промолчала, и белокурая пассажирка решила чуть сменить тактику. Начав спонтанную дорожную беседу, она совсем забыла представиться и, возможно, именно поэтому до сих пор казалась спутнице чужой, непонятной и настораживающей.       — Меня Энид зовут. Энид Синклер.       Брюнетка в очередной раз не отозвалась, краем глаза внимательно следя за новой знакомой и явно раздумывая, стоит ли называть своё имя, и огорчённая нескладывающимся диалогом Энид тоже замолкла. Поддерживать разговор одной было трудно, но быть навязчивой и оттого казаться не совсем нормальной девушке не хотелось вовсе. Ей было немного обидно, что подозрительная брюнетка в чёрном оказалась столь неразговорчивой, но в то же время, помня о немалых различиях между людьми, она понимала, что не вправе сердиться на неё за это. Возможно, ей просто требуется время, чтобы привыкнуть, или она попросту не хочет ни с кем говорить, или…       Энид честно не хотелось думать о том, что девушка может оказаться глухонемой. В таком случае идея познакомиться изначально была не только провальной, но ещё и вопиюще бестактной, ведь языка жестов она не знала и, более того, ранее никогда даже не встречала в своей жизни таких людей.       — Уэнсдей… Аддамс.       Услышав высокий, ровный, чуть хриплый от долгого молчания голос, приготовившаяся к очередной тишине в ответ Энид широко улыбнулась. Эти первые простые слова в её адрес заставили её сердце подпрыгнуть и забиться чаще, а сидящий прямо корпус тела — развернуться к собеседнице чуть больше. Её большие лучистые глаза сместились к пухлым женственным губам соседки, обведённым насыщенной тёмно-вишнёвой помадой, и задержались на них чуть дольше положенного.       — Уэнсдей? Как день недели среда?       Брюнетка кивнула, и Энид просияла ярче. В этой загадочной молчаливой девушке было гораздо больше интересного и необычного, помимо фантастических художественных навыков, и она просто не могла сдержать себя от того, чтобы не попытаться узнать о ней ещё что-нибудь.       — У тебя очень необычное имя, Уэнсдей Аддамс. А что ещё ты любишь рисовать?       Новая знакомая неопределённо повела плечами.       — Разное. В основном природу, животных. Иногда людей.       Она вдруг посерьёзнела и, как будто снова закрывшись в себе, отвернулась. Почуявшая неладное Энид взволнованно прикусила губу. Неужели она спросила что-то не то? Очевидно, Уэнсдей вспомнила нечто не совсем приятное, отчего девушка сразу же поняла, что разговор о рисовании лучше не продолжать.       Не желая ещё больше усугублять без того неловкий, толком так и не установившийся контакт, она осторожно отметила:       — Мне нравится, как ты рисуешь, Уэнсдей. А я люблю готовить что-нибудь вкусное и сочинять. Стихи, рассказы, короткие зарисовки.       Аддамс промолчала, глядя в свой альбом на незаконченный карандашный эскиз, и Энид не смогла понять, было ли ей взаимно интересно услышать об этом или нет. Скорее всего, нет. Глянув в окно на знакомые дома и магазинные вывески, девушка обнаружила, что они почти на месте.       — Ой, наша остановка.       Старенькие железные двери скрипнули и раскрылись, и девушки покинули городской трамвай. Август в этом году выдался по-осеннему прохладным, дождливым, ветреным, и Энид, поёжившись, подумала о том, что совсем скоро нужно будет достать из шкафа более тёплые вещи.       — Ну… тогда пока, Уэнсдей? — неуверенно протянула она, не без сожаления понимая, что разговор приходится заканчивать так быстро. Несмотря на незадавшуюся беседу, она находила, что ей хотелось бы её продолжить. Аддамс была чуть ниже неё даже в своих высоких кроссовках, и блондинка невольно задумалась о том, что без обуви она, должно быть, совсем малышка.       Художница кивнула, отстранённо глядя себе под ноги, прижимая к груди закрытый альбом для рисования и ковыряя носком кроссовки мелкие камешки под ногами. Энид хотелось спросить, о чём она думает, чем планирует заняться вечером, что перекусить на ужин, но, посчитав это слишком личным, не решилась.       — Пока.       Не оглядываясь, они разошлись каждая в свою сторону.

* * *

      Пятница принесла похолодание и тяжёлые хмурые облака, после обеда напитавшие город обильной влагой. Ранняя осень уже вовсю стучалась в двери, предъявляя свои права, и прячущиеся под зонтиками и дождевиками горожане спешили по мокрым улицам, ругая непогоду и скучая по солнечным тёплым денькам, которых, увы, в этом году было так немного.       Небольшой, жёлтый, катящийся по сонным улицам трамвай № 8 тоже скрывал своих пассажиров от разыгравшегося летне-осеннего ненастья. Громыхая свинцовыми колесами, он неспешно катился по рельсам из центра города в сторону тихих жилых кварталов, и сидящая в уединении в самом конце салона бледнолицая темноволосая девушка с двумя косичками прислушивалась к их успокаивающему равномерному постукиванию, делая на альбомном листе очередные художественные наброски и временами поглядывая на сидящую впереди через несколько рядов от неё ярко наряженную белокурую девушку. За минувшую пару дней они с Энид обменялись лишь короткими приветственными кивками, и девочка с косичками уже было решила, что любопытная блондинка больше не хочет продолжать общение. Первый разговор вышел натянутым и не особо сложился, а второму, видимо, случиться уже было не дано. Уэнсдей знала, что с ней тяжело, но никак не могла преодолеть в себе угрюмость, замкнутость и нелюдимость, не могла переступить через себя и проявить хотя бы толику ответного интереса, который, как она пыталась себя убедить, у неё напрочь отсутствовал.       А ещё Уэнсдей Аддамс не могла побороть своё упорное, за последние два года ставшее хроническим недоверие ко всему и всем. Улыбчивая блондинка с крашеными в розовый и голубой цвет прядями в целом производила положительное впечатление и была единственным человеком за указанный период времени, не побоявшимся её мрачного, неприветливого, почти сердитого вида и первым заговорившим с ней, и Уэнсдей откровенно недоумевала, почему. Странным образом попутчицу заинтересовало её творчество или же это был всего лишь предлог, чтобы подружиться?       Она глянула на новый белый альбомный лист с несколькими свежими карандашными штрихами, что ещё не приобрели форму чего-то конкретного, и задумалась. Эта без спроса и страха врезающаяся ярким пятном в серое жизненное полотно блондинка навевала в голове неопределённые образы: мистические и реальные, скрытые и явные, прямые и метафоричные, как если бы Уэнсдей вдруг нашла вход в магический лес, выглядящий вполне обыденно, но хранящий в себе массу всевозможных тайн и загадок, полный фантастических обитателей и необычных, отсутствующих на Земле явлений. Уэнсдей видела реку, чьи чистые энергичные воды несли в себе давние и дорогие сердцу воспоминания, видела кромку лазурного неба с россыпью точек иных миров, видела светящее даже ночью и в непогоду солнце и поляну, утопающую в неувядающих волшебных цветах, каждый из которых умел без слов слышать и исполнять самые сокровенные желания... стоило лишь до него дотронуться.       Но самое главное, как любитель исключительно чёрно-белых контрастных тонов она видела всё это в самых сочных, самых живых и нестираемых даже растворителем красках, о которых давным-давно позабыли страницы её работ, а большой набор маркеров для рисования уже полтора года лежал засохшим в нижнем ящике письменного стола, уступив место простому, остро заточенному ножом карандашу.       Начав делать быстрые наброски, девушка по обыкновению с головой погрузилась в работу, не заметив, как дождь за окном пошёл сильнее, а сидящая впереди светловолосая девушка обернулась. Несколько минут она внимательно созерцала увлечённую рисованием темноволосую пассажирку, слегка улыбаясь, и наконец встала и подошла к ней.       — Уэнсдей, привет.       Аддамс моргнула и уставилась на улыбающуюся ей с соседнего сиденья новую знакомую. Как всегда, неизменно позитивная и искрящаяся, сегодня она была облачена в короткую сиреневую флисовую куртку, синие джинсы и белые новенькие кроссовки. Нос объял лёгкий фруктовый шлейф молодёжного парфюма, в отличие от большинства духов, приторных и резких, совершенно её не раздражающий, и Аддамс, хоть и весьма неохотно, не могла не сделать вывод о том, что у блондинки хороший вкус.       У Уэнсдей складывалось ощущение, что для каждого дня недели у этой девушки был новый образ и гардероб, что не только разбавлял унылые краски окружающего мира, но и полностью перекрашивал и менял его. Сегодня Энид Синклер выбрала стильный повседневный городской наряд в стиле «casual», вчера облачилась в более строгие чёрные брюки с белой рубашкой и мини-галстуком, а в день до этого — Уэнсдей прекрасно помнила — на ней было очаровательное приталенное ситцевое платье в горошек и джинсовый жакет сверху.       Как она умудрилась так незаметно подкрасться и сесть с ней рядом?       — Ты выглядишь очень... — Синклер запнулась, подбирая подходящее слово, — мило, когда рисуешь. Ты как будто находишься не здесь в этот момент. Я не могла не полюбопытствовать, чтó оживёт в твоём альбоме сегодня.       Она коснулась бумажного листа, аккуратно разворачивая его к себе и заглядывая в раскрывающийся перед ней художественный этюд. На сей раз в нём оказалось нечто гораздо более сложное и символичное, что было трудно объяснить простыми словами и понять тому, кто недостаточно знает автора.       Изящно сплетённые, как тоннель и одновременно рамка картины, ветви тропических деревьев с роскошными экзотическими цветами и прячущимися между ними диковинными птицами и животными открывали вид на бурную реку и дикий лес с растениями, которых Энид никогда не видела. Сразу за рекой располагалась поляна, утопающая в неземной красоты цветах, дышащих нежностью, благородством и гармонией с окружающей средой, а где-то вдалеке виднелся кусочек неба с мириадами звёзд, замысловатыми космическими объектами и огромным, пылающим во всю мощь солнцем.       Солнце полуночи. Лишь оно могло светить ночью, несмотря на непредназначенное для него время суток, и согревать всё вокруг себя даже в холода.       Картина не была закончена, но без того уже выглядела завораживающе и многогранно. Энид не знала, что она обозначает, но находила её определённо очень глубокой и смысловой.       Поистине сказочной.       — Очень красиво, Уэнсдей. А что означает этот лес? И где он находится?       Вопрос застал юную художницу врасплох, отчего она потупила взгляд и отвернулась. Ей не хотелось говорить, что лесная идея возникла благодаря ассоциациям с Синклер и что белокурая попутчица уже не в первый раз приходит ей на ум во время творчества, да и не только его, а потому сдвинула тёмные брови и отстранённо произнесла:       — Это... просто абстракция.       — У тебя потрясающая фантазия, — отметила блондинка, по-прежнему разглядывая рисунок и отмечая на нём всё больше новых уникальных деталей. — Если бы ты решила его раскрасить, ему бы не хватило и всей палитры цветов!       Да уж, о них девушке уже давненько пришлось забыть. С того самого дня, как один очень хороший и вежливый человек втоптал её двухнедельные любовно-красочные старания в грязь, назвав их смешными и нелепыми.       — Я не люблю цвета, — хмуро отозвалась Аддамс и закрыла альбом — Синклер склонилась над ним ещё ниже и теперь почти касалась своей макушкой её подбородка. — Они действуют мне на нервы.       Энид подняла голову, и Уэнсдей затаила дыхание. Огромные, голубые, чистые, как лазурное небо на её черно-белой абстрактной картине, глаза уставились в её глубокие тёмно-карие с нескрываемой грустью и удивлением, после чего задумчиво сместились к её пухлым, обведённым любимой матовой помадой губам.       Снова.       Уэнсдей сглотнула. Несмотря на то, что альбом был уже закрыт, Синклер так и не отстранилась, и теперь девушка могла чувствовать тепло, исходящее от сидящей к ней почти вплотную блондинки. Её не столько волновал этот вроде бы случайный и абсолютно ничего не значащий факт, сколько то, что ей начинало это нравиться.       Начинало нравиться присутствие Синклер рядом.       — Мне кажется, очень зря… — наконец осторожно отозвалась Энид. Тонкая девичья ладонь с цветным маникюром невесомо коснулась кончиков бледных холодных пальцев с контрастными чёрными ногтями и, попытавшись накрыть всю руку, вдруг передумала. — Ты талантливая, Уэнсдей, и я так и вижу, как через несколько лет ты откроешь в городе свою первую художественную выставку.       Розовые девичьи губы расплылись в обнадёживающей улыбке, и уставившуюся на их соприкасающиеся руки Уэнсдей отчего-то охватил жар. Она не привыкла к комплиментам, не привыкла к вниманию и интересу к своей персоне, не привыкла к тому, что кто-то вот так подсаживается, говорит с ней и тем более до неё дотрагивается, а со стороны Синклер этого всего почему-то было в избытке.       Может, ей что-то нужно от неё? Может, хитрая блондинка решила начать использовать её в каких-то своих корыстных целях? Играть с ней, пудрить мозги, манипулировать?       — Уэнсдей, слушай...       — Мне вполне хватает рисунков в альбоме, — сухо и неприветливо парировала художница. Водитель объявил конечную остановку, и она, закинув на плечо сумку, поднялась. — И рисую я для себя, так как это помогает отвлечься после работы. Нам пора выходить.       Старенькие жёлтые двери со скрипом отворились, выпуская пассажирок на мокнущую под проливным дождём улицу, и девушки быстро спрятались под крышей небольшой остановки.       — Дождь как из ведра! — оглядывая бегущие по тротуару и проезжей части мощные потоки воды, Энид достала из рюкзака яркий цветастый зонт. — У тебя есть зонтик, надеюсь?       — Нет.       Уэнсдей не любила зонты, что всегда мешались в руках и сумке, а потому упорно предпочитала мокнуть и потом неделю ходить с простудой. Старые привычки не переводились, так или иначе ударяя по её здоровью, но ей было всё равно. Удобства и предельный комфорт во всём были уделом слабых изнеженных людей, к которым она себя никоим образом не относила, да и к тому же дожди шли не каждый день, чтобы она утруждала себя особым беспокойством по этому поводу. В жизни без того было полно куда более важных и значимых проблем.       Мгновенно понявшую это Энид такой расклад не устроил.       — Без зонта ты промокнешь и можешь заболеть, — обеспокоенно сказала она. — И твой альбом с рисунками испортится, а мне бы так хотелось увидеть тот лес законченным! Давай я тебя провожу? Я живу тут недалеко, да и ты, полагаю, тоже?       Вопрос прозвучал настолько внезапно и естественно, что Аддамс откровенно опешила. Она не могла припомнить ни одного раза, чтобы кто-то вот так же, как Энид, просто взял и предложил ей разделить зонт на двоих, подумав не только о себе, но и о ней тоже... в первую очередь о ней. Это было непривычно, подозрительно, странно и... отчего-то приятно.       Не дожидаясь ответа, Энид захватила брюнетку под яркий, разукрашенный божьими коровками зонтик и, беспечно пожав плечами, кивнула в сторону, в которую та обычно двигалась с остановки. Вдвоём они не спеша пошли под дождём по улице, обходя лужи и стараясь не замочить ног: Энид — с защитным зонтом в руках, Уэнсдей — со своим альбомом. Находясь рядом с блондинкой так близко, Аддамс то и дело отмечала, как их руки и плечи соприкасаются в процессе ходьбы, отчего по её телу каждый раз будто проходят крохотные разряды тока, и изумлялась тому, насколько свободно и беззаботно чувствует себя рядом с ней Энид. Как если бы они были знакомы уже много лет. Обычно не терпящей никаких физических контактов, сейчас ей не хотелось отстраняться, и молчаливая, погруженная целиком в себя брюнетка с косичками просто шла, слушая шум барабанящих по зонту и тротуару капель и думая о том, почему всё-таки Энид Синклер решила с ней заговорить.       — Какое твоё любимое время года, Уэнсдей? — прозвучал очередной неожиданный вопрос, вырывающий художницу из размышлений и заставляющий всерьёз задуматься.       Время года... если бы она сама знала.       — Осень... наверное, — пробормотала она, мысленно отбрасывая изнурительное жаркое лето, холодную серую зиму и неустойчивую весну с её коварными ветрами и долгим таянием снегов.       А ещё осенью был день её Рождения.       — И у меня тоже! — просияла Энид. — Мне так нравится её обилие цветов и красок! Стольким количеством оттенков не может похвастать больше ни один сезон. А какой чай ты любишь?       Невзирая на разные, совершенно не связанные между собой вопросы, они звучали на удивление легко и уместно, учитывая совсем недавнее знакомство девушек, и Уэнсдей не могла отделаться от ощущения, что с каждой новой минутой заводной блондинке без малого становится интересно о ней абсолютно всё.       — Зелёный. Самый обычный, без сахара. А у тебя?       Энид подпрыгнула, польщённая первым, ответно заданным ей вопросом, и тут же с готовностью прощебетала:       — А я — любой! Чёрный с бергамотом, зелёный с жасмином, пуэр, улун и каркаде... а ещё люблю печь пироги к чаю и звать гостей.       — Понятно.       Размышляя о хобби новой знакомой, Уэнсдей невольно подумала о том, что Энид, судя по её любви к кухне, настоящая хозяйка. Она не была большой поклонницей выпечки, но подозревала, что блюда Синклер наверняка получались очень вкусными. Эта девушка производила впечатление прилежной и увлечённой, старательной, по-настоящему посвящённой любимым делам, ценящей свой и чужой труд, и она хотела было ещё что-нибудь у неё спросить, как впереди возникли знакомые очертания её учебного жилья.       И, вопреки собственным ожиданиям, Уэнсдей не могла сказать, что была сильно этому рада.       — Мы пришли.       Они остановились у невысокого жилого строения с аккуратными застеклёнными балкончиками и летней верандой на крыше, и Энид с любопытством окинула взглядом сравнительно новое кирпичное здание студенческого общежития и небольшой, примыкающий к нему парк с прудом.       — Я знаю это место, здесь раньше жила моя знакомая, — сообщила она и, стряхнув с зонта собравшиеся ручейки воды, встала напротив девушки. — Ты случайно не в академии современных искусств учишься?       — В ней самой.       — Это же самая знаменитая художка в городе! Здорово! Так вот откуда выпускаются такие талантливые художники. А я — будущий лингвист. Мой ВУЗ — франко-испанский, и английская речь там частенько звучит как иностранная!       Она рассмеялась, и Уэнсдей не смогла подавить собственную улыбку в ответ на этот ясный, похожий на перезвон колокольчиков смех.       Лингвист и кулинар. Очень интересное сочетание.       — Надеюсь, однажды я всё-таки смогу посетить твою выставку. Потому что то, что ты рисуешь, — изумительно! — Энид немного помолчала, разглядывая бледное худощавое лицо с большими серьёзными тёмными глазами, и вдруг добавила: — И знаешь, несмотря на то, что ты немногословна, мне нравится общаться с тобой. Пожалуй, мы могли бы иногда видеться за пределами трамвая... если ты не против.       Аддамс ожидаемо промолчала, не готовая сходу ответить «да», но и не чувствуя внутри себя никакого существенного протеста. Весёлая заводная Синклер была для неё уникумом, чудом, загадкой, ответы на которую с одной стороны лежали на поверхности, а с другой были спрятаны глубоко внутри и открывались для изучения лишь избранным людям.       И впервые за всё время она невольно задумалась о том, насколько близкой могла бы стать для этой солнечной позитивной девушки.       И могла бы стать кем-либо для неё вообще.       — Ну ладно, Уэнсдей. Рада была с тобой пообщаться! Adiós!       Помахав брюнетке на прощание, Энид развернулась и зашагала в противоположную сторону, смотрясь до умопомрачения празднично и нарядно в этом унылом тусклом дождливом дне, так бы и оставшимся таковым без её светлого, преображающего всё вокруг появления, и застывшая в нерешительности Уэнсдей не успела сказать ей спасибо за зонт и разделённую на двоих компанию. Охваченная вихрем противоречивых чувств — от глубокого смятения до трепетной, забытой в однотипной суете дней радости, — она до последнего не силах была поверить, что всё это испытывает благодаря случайной знакомой из трамвая, гадала о том, встретятся ли они с ней в выходные и какие ещё рисунки пополнят её альбом вдохновения в ближайшее время. Уэнсдей решила, что непременно закончит рисовать понравившийся Энид тропический лес, а также изобразит ещё что-нибудь интересное. Крайне необщительной, нелюдимой и замкнутой, ей было сложно признать, что она ждёт встречи с этой любознательной, активной, источающей свет и доброту и так непохожей на неё саму девушкой, что немыслимым образом освещала собой не только этот мир, но и её одинокую тёмную интровертную душу, которой такие слова, как «любовь» и «дружба», до сих пор были знакомы лишь по книгам.       А садясь после рабочей смены в типографии в городской жёлтый трамвай № 8, Уэнсдей бессознательно задавалась вопросом о том, зайдёт ли в него на следующей остановке Энид. Заговорит ли с ней, захочет ли взглянуть на новый рисунок или, может, уже нет, просто утратив интерес к неприветливой, молчаливой, погруженной глубоко в себя спутнице?       У неё ведь наверняка было полно друзей.       Озорная и радостная светловолосая девушка в сиреневой куртке и синих джинсах уже давно скрылась за поворотом со своим большим и ярким зонтом, а Уэнсдей всё продолжала стоять у подъезда своего дома, прижимая к груди сухой, не пострадавший от дождя альбом, думать о последнем получасе проведённого вместе времени и задумчиво смотреть ей вслед.

* * *

      Высокий мелодичный голос Тейлор Свифт, заманчиво поющий о вакантном местечке в сердце, убаюкивал и расслаблял, и сидящая под льющимися из окна солнечными лучами юная светловолосая девушка с крашеными в голубой и розовый цвет прядями невольно подумала о том, что в настоящее время её сердце тоже было свободно. Иногда её это радовало, позволяя больше мечтать и сохранять внутри самой себя интригу, кому же предстоит однажды занять его, а иногда вынуждало грустить, ведь, бескрайне влюбчивой и романтичной, ей уже давно хотелось подарить его кому-нибудь, дабы покончить со скупым одиночным положением и разделить свою скромную двадцатилетнюю девичью жизнь на двоих.       Энид очень хотелось любить и быть любимой, но она понимала, что если и встретит когда-нибудь своего человека, то только по воле судьбы. Того самого единственного и неповторимого, в которого влюбится один раз и на всю жизнь и с которым сможет разделить каждый прожитый миг.       И для Энид Синклер это было явление, возможное не только в любовных книгах и фильмах.       Однокурсники, друзья и знакомые эмоций никаких не вызывали, да и в большинстве своём уже обзавелись заветной второй половинкой, а потому находящаяся в прелестном цветущем возрасте девушка снова и снова спрашивала себя о том, когда же настанет её черёд. Ей было важно испытывать к человеку глубокие серьёзные чувства и интерес, без которых она не представляла своих отношений, но наравне с этим для Энид была важна и обратная связь. Любовь была восхитительным и прекрасным явлением; она окрыляла, вдохновляла, радовала и дарила чистое, безусловное, стопроцентное счастье, но лишь тогда, когда оказывалась взаимной. Отсутствие же встречных чувств пугали и мгновенно ввергали в отчаяние, и Энид честно не хотелось думать о том, что будет, если её чуткое, ранимое, жаждущее дарить тепло, заботу и понимание сердце однажды неосторожно влюбится в того, кто не сумеет почувствовать к нему того же.       Она коснулась рукой маленького кармашка на своём рюкзаке, в котором был спрятан крохотный презент, и задумалась. Сегодня она ехала в трамвае № 8 привычным маршрутом из центра города одна, без Уэнсдей, и гадала, неужели у темноволосой художницы на работе сегодня был выходной. Ясный погожий день после целой недели затяжных дождей и похолодания ощущался поистине летним, даря надежду на то, что тёплые сухие деньки ещё порадуют их маленький неприметный город, и Энид было интересно, как Уэнсдей решила его провести. Возможно, ей захотелось посвятить день чтению или новому художественному шедевру, незапланированной поездке к родным в другой город или просто нахождению дома, чтобы от всего отдохнуть. Чем бы она ни занималась, белокурой пассажирке было немного грустно ехать в одиночестве, не видя перед собой симпатичного девичьего лица под длинной тёмной и прямой чёлкой, раскрытого на её коленях альбома и потрясающих, оживающих из-под её волшебной руки карандашных образов.       За размышлениями она не заметила, как кто-то приблизился к ней сзади и в её глазах вдруг резко потемнело. Девушка вскрикнула и вскочила, в мгновение ока впадая в панику и проваливаясь в свой самый страшный детский кошмар под названием «мамин чулан».       Кошмар, не оставляющий её по прошествии целых пятнадцати лет.       Кошмар, диким зверем впивающийся когтями в плечи и сжирающий в считанные минуты всё тело, едва только за окном начинали сгущаться сумерки.       Кошмар, стоящий литров выплаканных слёз, выкрикиваемой снова и снова до хрипоты мольбы и обещаний быть хорошей девочкой.       Кошмар, не дающий спокойно жить ни единого чёртового дня с тех пор.       Уэнсдей Аддамс стояла позади неё и с трудом сдерживала смех. Эта хитрая маленькая шутница подкралась к ней из-за спины и закрыла ей руками глаза!       — Господи, Уэнсдей! — выдохнула блондинка, ощущая, что ещё чуть-чуть — и она могла бы запросто лишиться сознания. — Никогда... никогда больше так не делай, слышишь?!       Брюнетка с косичками погасила улыбку и застыла в проходе, растерянно глядя на перепуганную до полусмерти блондинку и откровенно недоумевая, что она сделала не так. Прикосновение было спокойным и мягким и не могло причинить девушке боли. Тогда чего Энид так испугалась? Почему запаниковала? Может, она не любит резких движений? Или просто не хочет, чтобы она, Уэнсдей, до неё дотрагивалась?..       Скорее всего, именно так и есть. Вот же глупая, а ей почудилось, что блондинке почему-то может это понравиться.       Приятный сюрприз не удался, и Уэнсдей, заметно сникнув, присела рядом с попутчицей. Её благожелательная инициатива оканчивалась неудачей далеко не впервые, и она в который раз укорила себя за то, что не может сделать нормально даже самые элементарные вещи.       — Извини... Энид. Я не хотела тебя пугать, — чуть слышно промолвила она.       Немного успокоившись, Синклер вернулась на своё место. Сердце по-прежнему билось, как сумасшедшее, кровь пульсировала в висках, а похолодевшие руки дрожали, как в лихорадке, но в целом она всё равно чувствовала себя гораздо лучше.       Всё нормально, это просто Уэнсдей и она просто не в курсе о её давнем и тайном детском страхе. Да и как она может знать, если Энид ничего ей о нём не рассказывала?       — Нет, это ты извини. Это просто... просто я не заметила, как ты села в трамвай, и... Я не очень люблю темноту, понимаешь?       Уэнсдей кивнула, втайне удивляясь тому, как Синклер может бояться такого. Сама она темноту обожала, считая её своим лучшим другом, мистическим и молчаливым, а страхи с монстрами под кроватью приписывала лишь маленьким глупым детям. Энид ребёнком давно не была, а потому озвучивать свое строгое видение она не стала и вместо этого просто спросила:       — Ты тоже едешь с работы?       Блондинка кивнула, слегка улыбнувшись, и пояснила, что она подрабатывает официанткой в местном кафе. А Уэнсдей, как выяснилось, во время летних каникул уже второй год трудится в маленькой книжной типографии.       — В типографии? Здорово. А что вы печатаете? — не могла не поинтересоваться Энид, обрадованная развивающейся с юной художницей беседой и новыми темами для разговоров, позволяющими лучше её узнать.       — В основном прозу и художественную литературу от начинающих авторов. Тиражи небольшие, но этого хватает, чтобы отправить по магазинам пару десятков копий. Так люди знакомятся с их творчеством и позволяют набрать популярность.       Глаза Синклер загорелись. А вот эта информация была для неё особенно полезной. Типография Уэнсдей могла бы оказаться очень и очень кстати уже не в самом далёком будущем, ведь у Энид тоже было чем поделиться с миром, полном неисправимых мечтателей и романтиков — таких же, как и она сама, — и, вполне возможно, её стихи могли бы кому-нибудь из них пригодиться.       Например, для того, чтобы оригинально признаться в своих чувствах или просто сообщить о своей привязанности к кому-либо.       — Если я когда-нибудь надумаю выпустить сборник своих стихов, я буду знать, к кому обратиться! — воодушевлённо отметила она.       Уэнсдей улыбнулась, украдкой наблюдая за девушкой, наконец отошедшей от испуга и вернувшей лицу ответную улыбку, и не понимая, почему ей так сильно хочется её коснуться и взять за руку хотя бы на пару секунд.       — Кстати, о стихах. Я тут сочинила для тебя кое-что.       Аддамс с изумлением взглянула на девушку.       — Сочинила? Для меня?       Энид кивнула и, достав из маленького кармашка рюкзака крошечную открытку, протянула ей.       — Да. Надеюсь, тебе понравится.       Уэнсдей взяла открытку в руки. Скромная и изящная, она представляла собой уменьшенный вариант стандартной бумажной открытки с изображением красочного звёздного неба над спящим городом с летящими по нему метеорами. Внутри открытки аккуратным девичьим почерком было выведено:

August is month of miracles and comets crossing glowing skies.

When tiny luminaries prevent impatient Sun from instant rise.

When late at night I look up there high at shining stars

And watch them sparkling silently with Wednesday’s name at once.

      Глубоко тронутая и ошеломлённая простыми, душевными и чрезвычайно проникновенными словами Уэнсдей Аддамс не могла поверить, что Энид Синклер действительно написала это для неё. Написала, ощущая её своей музой и своим вдохновением — случайную знакомую с альбомом для рисования, едущую вместе с ней на жёлтом трамвае из центра. Будучи никогда не получавшей стихов в свой адрес, первую пару минут она растерянно взирала на старательно написанные от руки строки, вновь и вновь перечитывая их, впитывая каждое слово, вдумываясь в него и отмечая, насколько красиво и поэтично оно звучит.       Пожалуй, подари ей нечто подобное кто-нибудь другой, она бы и близко не прониклась его стараниями, но Энид...       Как ей трактовать подобный жест от неё? Был ли это знак дружбы, симпатии или, может, даже чего-то большего?       — Это... потрясающе, Энид, — наконец выдохнула хмурая бледнолицая девушка с косичками и ещё раз перечитала открытку. — Спасибо большое.       — Не за что! — просияла юная поэтесса, на чьих щеках возникли милейшие, по-детски очаровательные ямочки. — Рада, если тебе понравилось. Я пока не могу сказать, что сильно довольна своим творчеством, но стараюсь совершенствовать его с каждым днём. Потому и обрадовалась твоей типографии. Для любого писателя она всегда актуальна и служит дополнительным стимулом писать больше и лучше!       Да, пара сборников подобных авторских стихов наверняка бы приглянулась всем поклонникам любовной поэзии и разошлась с книжных полок с большим энтузиазмом. Хоть Уэнсдей и не была особым её любителем, получить в подарок от Энид стихотворение было почему-то невыразимо трогательно и ценно.       И, конечно же, очень-очень приятно.       Неужто она и правда видит, как звёзды мерцают по ночам её именем?..       За лёгкими незатейливыми разговорами время пролетело незаметно, и конечная остановка вынудила девушек покинуть трамвай. Стоя на привычном месте их расставания, Энид неожиданно спросила:       — Ты сильно торопишься домой? Я испекла утром вишнёвый пирог и хотела бы пригласить тебя в гости сегодня. Если хочешь, я провожу тебя потом домой.       А вот и ещё один сюрприз. Не зная, чему теперь она удивлена больше — милейшей открытке или озвученному приглашению, — Уэнсдей тупо застыла на месте, не в силах произнести ни слова. Для одного дня её жизни сегодня случилось слишком много событий, приятных и неожиданных, и девушка честно не понимала, почему. Возможно, из-за того, что они не виделись с Энид целые выходные; возможно, это произошло с ней по чистой случайности, а может, просто их общение уже вышло за рамки незнакомых людей, украдкой сблизив их и дав понять, что теперь их с Энид связывает самая что ни на есть настоящая дружба?       ...Только всё равно, где-то в самой-самой глубине груди тлел крохотный уголёк, обжигающий изнутри маленькой коварной досадой, смешанной с колким чувством, что этого всё ещё недостаточно.

* * *

      В маленькой жилой двухуровневой студии было по-домашнему тепло и уютно. Тщательно застеленная шерстяным пледом кровать, шкаф-купе, компьютерный столик, напольная вешалка и кресло-пуф — вот и вся мебель талантливой двадцатилетней студентки лингвистического университета города Джерико Энид Синклер, но более для комфортного проживания ей и не требовалось. Расположившись за барной стойкой на кухне, хозяйка разливала по двум фарфоровым чашкам ароматный зелёный чай (без сахара, разумеется), а Уэнсдей, орудуя маленьким ножом, аккуратно разрезала на кусочки разогретый в духовке пирог. Начинки было невероятно много, отчего часть густой сладкой массы вытекла на белое стеклянное блюдо, испачкав пальцы помощницы, и Энид, повинуясь секундой тяге, взяла её руку и осторожно слизала с неё вязкую вишнёвую сладость.       — Я всё-таки надеюсь, что есть ты будешь пирог, а не меня, — пошутила Аддамс, но руку не убрала — тёплые мягкие губы Энид поверх её кожи посылали миллионы крошечных приятных вибраций по всему телу, и брюнетка застыла, загипнотизированная этим смелым и вместе с тем ненавязчивым действием — осмелившемуся на нечто подобное любому другому человеку она бы откусила полруки, не раздумывая.       — Да, но от дополнительного десерта я бы не отказалась, — приняв шутку, парировала блондинка. — У нас весь вечер впереди!       Как и предполагала Уэнсдей, пирог Энид оказался настоящим кулинарным шедевром: сочным, сытным и невероятно вкусным. Последний раз она ела нечто подобное в далёком детстве, когда бабушка Глория по линии отца пекла восхитительные мучные оладьи с миндалём и мёдом, точно так же тающие на языке и оставляющие непередаваемое послевкусие и которые они с Пагсли уплетали за обе щеки, запивая какао и ничуть не страшась за вес. Бабушки Глории уже давно не было в живых, а гордая, честолюбивая, не терпящая посторонних запахов и марания рук белоручка Мортиша даже близко не утруждала себя какой бы то ни было спряпнёй, как и в целом появлением себя любимой на кухне.       — Ты давно съехала от родителей? — жуя ароматную выпечку, спросила Уэнсдей. Чашка с горячим зелёным чаем согревала холодные руки и душу, хотя куда больше они грелись от сидящей напротив за столом девушки и этой удивительной, пропитанной гармонией и теплотой атмосферой.       — Как только стукнуло восемнадцать. У меня были... — Энид замялась и помрачнела, — не самые лучшие отношения с матерью, и я не могла дождаться, когда наконец смогу начать жить отдельно. До того, как устроилась на подработку и стала получать университетскую стипендию, моталась по друзьям и общагам... лишь бы больше не появляться дома. У нас большая семья, а мама всегда была очень требовательной и...       — ...и к тебе без конца предъявлялись претензии, — закончила за неё брюнетка, заведомо зная наиболее распространённый в большинстве американских семей вариант.       Энид кивнула и отвела глаза, не желая продолжать болезненную для неё тему. Аддамс помолчала, сожалея о сложившейся у подруги ситуации, после чего взаимно поведала о себе.       — Ну а у меня всё проще. Гомес с Мортишей всю жизнь были так увлечены друг другом, что до нас с братом им не было особого дела. Я всегда была предоставлена самой себе: училась, занималась, развивалась, как могла. Когда удалось поступить на бюджет в университет искусств, сразу же переехала из Нью-Джерси сюда и начала новую жизнь. Деканат предоставил бесплатную комнату в общежитии, ну а летом небольшой доход мне приносит типография, так что я круглый год занята. Пагсли пока живёт у родителей, но скоро закончит школу и тоже съедет. Не знаю, правда, пока, куда, но, зная своего брата, могу точно сказать, что он не пропадёт.       — Ясно, — светловолосая модница улыбнулась, будто о чём-то вспомнив. — А у вас в семье все художники?       Аддамс усмехнулась и, взяв с блюда ещё кусочек десерта, поделила его напополам с Энид.       — На бумаге рисую только я. Все остальные предпочитают калякать на чужих жизнях, портя и уродуя их грубыми бездарными мазками.       Ответ прозвучал исчерпывающе и красноречиво, и девушка не нашла, что на это сказать. Уэнсдей говорила и рассуждала очень чётко, серьёзно, по-взрослому, и Энид хотелось слушать её до бесконечности. Некоторое время подруги из трамвая № 8 молчали, наслаждаясь общей компанией и прислушиваясь к едва различимому тиканью настенных часов, выполненных в форме мордочки кошки с двигающимися в такт секундам глазами.       — Слушай, Уэнсдей... по поводу сегодняшнего... ну, когда ты напугала меня в трамвае...       — Это ерунда, Энид... надеюсь. Прости ещё раз, что так вышло.       — Да нет, не в этом дело. Я просто хочу тебе кое-что рассказать. Хочу, чтобы ты знала.       Аддамс посерьёзнела и вмиг напряглась. Ввиду того, что Синклер и так поведала ей о непростом детстве, девушка не была уверена, что им стоит продолжать тревожить больные темы и ещё больше по этому поводу переживать.       Вместе с тем Энид была непреклонна, и юная художница поняла, что ей необходимо выговориться.       — Когда я была маленькой, — неуверенно начала девушка, — мама ругала и наказывала меня за любую провинность. Отчитывала на глазах у всех, ставила в угол, била. Но самым главным наказанием был... мамин чулан, — тонкая женственная ладонь дотянулась до руки Аддамс и крепко, спасительно её сжала, мокрые глаза часто и судорожно моргали, силясь не зарыдать, и Уэнсдей было невыносимо трудно смотреть на это. — Она запирала меня в старой кладовке на несколько часов, а порой и на целый день, в полной темноте, без воды и еды, и я... я без конца плакала и просила её меня выпустить. Я обещала быть хорошей и я была хорошей, но мама... мама всегда находила повод снова отправить меня туда. За пролитый суп, неприбранную комнату, за тройку в школе или за то, что я не так стирала бельё... Она запирала там из всех своих детей лишь меня, и я думала... я думала, что умру там, Уэнсдей. Это были самые страшные мгновения моей жизни, которые всё длились и длились, убивая и расщепляя меня, и однажды... я просто вырвалась и сбежала... сбежала от своей матери и ночевала несколько дней на улице, пока они меня не нашли. Уже два с половиной года я не живу со своей семьёй и даже не приезжаю к ним, но этот страх преследует меня до сих пор. Я боюсь темноты, Уэнсдей, боюсь замкнутых пространств, боюсь резких движений, боюсь всего, что связано с матерью и родным домом. Мне кажется, что этот ужас никогда не отступит... никогда не отпустит меня и не даст жить спокойно. Такое ощущение, что он повсюду...       Слушая исповедь девушки, Уэнсдей не могла поверить своим ушам. Закрыть собственного ребёнка — девочку — в чулане за какие-то мелкие провинности виделось жестоким садизмом даже ей — суровой, чёрствой и зачастую бездушной, — и она просто сидела и немо взирала на несчастную, дрожащую, плачущую перед ней блондинку, не в силах поверить в нанесённую этой очаровательной светлой девушке тяжёлую травму; не зная, не представляя, как и чем можно ей помочь и что дельного для неё сделать.       Её хватка за руку Синклер усилилась в знак поддержки и понимания, и Аддамс, немного отойдя от шока, твёрдо сказала:       — Господи, Энид. Мне так жаль... Твоя мама — просто чудовище. Я обещаю, что этот страх не будет преследовать тебя вечно. Я... мы что-нибудь с тобой придумаем, обязательно! Если бы только я чуть раньше об этом узнала...       — Да нет, всё нормально. Я рада, что так случилось... и я смогла тебе рассказать, — Энид всхлипнула и вытерла слёзы свободной рукой. — Мне вообще хочется очень многое тебе рассказать, многим с тобой поделиться. Я чувствую, что ты надёжный человек — мой человек, — я поняла это ещё в первый день, как мы стали с тобой общаться. И ты... мне очень дорого твоё внимание, Уэнсдей... очень. Мне дорога ты.       Сжимая теперь обе руки художницы, Энид наклонилась и коснулась их своими губами. Уэнсдей сидела не шевелясь, наслаждаясь моментом сближения, доверия и симпатии, любуясь сидящей напротив неё симпатичной светловолосой девушкой, пишущей потрясающие стихи и пекущей самые вкусные пироги, и понимая лишь то, что ей невероятно важно находиться с ней рядом. Сейчас, сегодня, завтра, всегда и никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускать её руку, не менее, чем рука самой Уэнсдей, нуждающуюся в поддержке и присутствии близкого человека.       А у Аддамс, как и у неё, по-настоящему близких людей не было от слова совсем.       — Ты тоже мне дорога, волчонок, — прошептала она, ласково поглаживая шею Синклер и зарываясь пальцами в мягкие шелковистые волосы. — Можно я буду так тебя называть? Ты хрупкая, но очень сильная и волевая, Энид. Как волчонок. Ты можешь постоять и защитить себя, можешь укусить, когда это необходимо. А ещё ты — настоящий друг.       Синклер безмолвно кивнула, соглашаясь с услышанным предложением. Волчонок. Ей нравилось это прозвище, но ещё больше нравилось то, что его дала ей именно Уэнсдей. Странная, замкнутая, нелюдимая и загадочная девушка из трамвая с альбомом в руках, поначалу не питавшая к ней никаких тёплых чувств и не испытывающая никакого доверия, сейчас казалась самым близким, нужным, важным и родным человеком на свете, которого Энид больше не хотела отпускать от себя ни на миг. Ей хотелось просто сидеть с ней на кухне вот так, как сейчас, держать её за руку, чувствовать её присутствие и её тепло и знать, что она с ней рядом...       Знать, что она, Энид Синклер, кажется, просто любит её.       — Я очень рада, что мы стали с тобой дружить, Уэнсдей, — одними губами промолвила девушка и уткнулась лицом в ласкающую её ладонь. — И я очень рада, что ты согласилась ко мне прийти.       Продолжая нежно поглаживать волосы блондинки, Уэнсдей наклонилась к ней и, роняя невесомые поцелуи ей в щёку и висок, так же тихо отозвалась:       — Я тоже, мой волчонок. Я тоже.

* * *

      — Энид, это тебе.       Девушка повернулась, с удивлением обнаруживая протянутый ей белый бумажный лист. Аккуратно свёрнутый в трубочку, он был перевязан тонкой атласной лентой и представлял собой не что иное, как самый настоящий презент. Энид радостно подпрыгнула, быстро доедая вафельный рожок и принимая подарок, вне себя от нетерпения поскорее узнать, что же Уэнсдей изобразила там. Она любила подарки, а от этой загадочной неземной девушки получить что-либо было вдвойне приятно.       Они сидели на лавочке в вечернем парке рядом с общежитием Аддамс, ели мороженое, общались и узнавали друг о друге всё больше и больше нового. Последнюю неделю их встречи стали ежедневными и ощущались настолько привычными и естественными, как будто девочки были знакомы всю жизнь. Тёплое августовское солнышко клонилось за горизонт, окутывая верхушки деревьев мягким сумеречным светом, юркие маленькие пташки прятались среди сосновых и березовых ветвей и щебетали о своих важных птичьих делах, воздух благоухал прозрачной вечерней свежестью и пряным ароматом цветущей лаванды. Мир гармонировал с живой природой, подчеркивая их единение и неразрывность, также как и два юных любящих сердца, с недавних пор уже не могущих биться по одному и существовать раздельно — существовать без ощущения второго рядом, — были связаны незримой нитью, притягивающей их и объединяющей друг с другом крепче, чем стальной трос.       Каково же было её удивление, когда вместо одного альбомного листа Энид Синклер обнаружила в свёрнутой бумажной трубочке Уэнсдей целых два. Первый был законченной картиной волшебного леса с рекой и солнцем, что полюбились ей ещё в начальном чёрно-белом эскизе, а теперь были выполнены уже в ярком и полноценном цвете.       — Боже мой... это же тот самый лес! Ты закончила его, да, Уэнсдей? — восторгу белокурой лингвистки не было предела, и она снова и снова рассматривала красочные замысловатые детали картины, выглядящие теперь абсолютно по-новому. — Да ещё и раскрашенный! Господи, какая красота!       Густая сочная зелень сплетённых тропических ветвей и самого леса, буйные краски распустившихся тут и там цветов, бездонная синева реки, восхитительная нежность цветущей поляны, завораживающая голубизна неба и ослепительный оранжево-красный жар солнца вдыхали в художественное изображение настоящую жизнь, пробуждали воображение и мгновенно погружали в насыщенный фэнтезийный мир, где, несмотря на его нереальность и сказочность, было возможно абсолютно всё.       Так же, как была возможной любовь двух совершенно разных и непохожих друг на друга девушек.       — Помнишь, ты спрашивала меня, что означает этот лес и где он находится? Так вот, это — «Лес мечты», Энид, — пояснила темноволосая художница и стала поочередно указывать девушке на элементы рисунка. — А находится он в тебе. Я нарисовала его, потому что его образ возник у меня благодаря тебе. Ветви тропиков у меня ассоциируются с твоей неприступностью, неизведанностью и в то же время открытостью для изучения того, что они скрывают. Сам лес — это твоя душа: глубокая и многогранная, дикая и свободная, покоряющаяся лишь отчаянным и смелым. Река — как символ самых тёплых и приятных воспоминаний, которые текут у меня в голове каждый раз, когда я тебя вижу. Небо — это цвет твоих глаз, такое же чистое и бескрайнее, с сотнями крохотных иных миров — уголков твоей души, которые мне пока ещё только предстоит узнать. Ну а солнце... это главный здесь элемент, который освещает собой всё вокруг даже ночью, даже в самый пасмурный день. Оно не зависит от погоды или чего-то ещё, оно согревает, радует и никогда не гаснет. В точности как и ты, волчонок.       Слушая долгожданные разъяснения значения любимой картины, которые ей так сильно хотелось узнать, Энид не могла сдержать слёз. Этот таинственный сюрреалистичный лес с его магической рекой и цветами, оказывается, был отражением её самой. Отражением её души и всей её сущности, которые она никогда не считала особенными и чем-либо выдающимися. Энид Синклер всегда считала себя обычной. Уэнсдей Аддамс же смогла разглядеть и оценить в ней то, чего она сама никогда в себе не замечала и даже не подозревала о существовании чего-то скрытого, ценного, примечательного. Благодаря рисунку Энид Синклер раскрывалась самой себе с абсолютно другой стороны, и она не переставая восхищалась сидящей рядом с ней редкой, талантливой и поистине творческой девушкой и поражалась тому, насколькой чуткой и наблюдательной она оказывалась, насколько внимательной, замечая даже малейшие мелочи и воплощая их на своих картинах в самой прекрасной, ошеломительной, посвящённой лишь ей художественной форме.       Но самое главное, Энид казалось, что это не она, а сама Уэнсдей освещает и преображает этот мир, подчёркивая и украшая его собой и своим необыкновенным, достойным картинных галерей творчеством.       — Это невероятно... просто потрясающе, Уэнсдей. Спасибо тебе большое.       Тонкие девичьи пальцы, украшенные цветным маникюром, переплелись с пальцами Уэнсдей и крепко, признательно их сжали. Видеть её искренние и радостные эмоции было лучшей наградой и подтверждением того, что она всё сделала правильно, и хмурая, одетая во всё чёрное брюнетка с косичками терпеливо дожидалась, когда Энид налюбуется тропическим лесом и раскроет следующий рисунок, который она рисовала в течение всей последней недели.       Едва блондинка развернула второй лист, её глаза в восхищении округлились, а дыхание тотчас перехватило. Тропический лес практически поселил в себе её сердце, но это...       На втором рисунке в предельной фотографической точности была изображена она сама. Улыбающаяся, солнечная, воздушная, одетая в яркую зелёную куртку-бомбер, голубые лосины и белый осенний берет, она держала в руках очаровательный букет незабудок и была окружена рамкой нежнейших, утончённых, похожих на мелкие розы цветков.       Энид вздрогнула и перевела очарованный взгляд на соседку.       — Уэнсдей, это же...       — Да. Это ты в том же образе, который был у тебя в день нашего знакомства одиннадцатого августа. Я добавила сюда незабудки, потому что они подходят под цвет твоих глаз. А ещё потому, что на всех языках мира незабудка символизирует собой два слова: «помни» и «не забывай». Я хочу помнить и не забывать тебя никогда, волчонок.       Энид слушала и не могла поверить своим ушам. О подобных словах от Уэнсдей Аддамс она не смела даже мечтать, а сейчас получалось так, что она сидела вместе с ней на лавочке в парке и слушала не только их, но и едва ли не целое признание в любви.       Признание от девушки, открывшей в ней целый мир и самой ставшей для неё целым миром.       — Это так... так волшебно и неожиданно, Уэнсдей, — переполненная счастьем и благодарностью промолвила светловолосая муза. — Спасибо. А это... такие розы?       Она указала на маленькие изящные бутоны пастельных тонов в обрамлении свежих светло-зелёных листочков, которые формировали рамку портрета.       — Нет. Это ранункулюсы. Они похожи на розы, но более нежные и не имеют шипов. Как ты.       Любуясь символичным, продуманным до мелочей портретом, Энид без малого казалось, что благодаря стараниям Уэнсдей она получилась на нем краше, чем в действительности. Краше, живее, ярче, счастливее. Получилась такой сперва на простом белом листе бумаги, а теперь перевоплотилась в реальную жизнь.       Просто поразительно.       — И ещё я тоже хочу кое в чём тебе признаться, — рука Уэнсдей вновь переплелась с пальцами блондинки, и юная художница, глубоко вдохнув, собралась с духом. Разговор был не из лёгких, его тема грызла, выворачивала и терзала её изнутри, но она чувствовала, что сейчас для этого самое время; что кроме как Энид она больше не сможет никому это рассказать. — У меня совсем нет друзей, Энид. Совсем. Я всю свою жизнь одна и до сих пор так и не научилась налаживать ни с кем контакты. Я не знаю, каково это: когда с тобой дружат, любят тебя и принимают такой, какая ты есть. Это всё... сложно, непостижимо для меня. Портреты людей и рисунки в цвете я бросила рисовать несколько лет назад. С тех пор как человек, который был очень мне дорог, отверг меня и назвал моё творчество смешным и нелепым. Мне было мерзко и больно от этого, и я думала, что больше никогда... никогда не смогу никого нарисовать... но знакомство с тобой изменило это, — Аддамс выдавила кривую улыбку, но Энид видела, что в глубине тёмных кофейных глаз застыли слёзы. — Оно изменило меня, и я рада, что теперь могу снова вернуться к цветным картинам. Кажется, теперь они стали выглядеть по-новому... благодаря тебе.       Выслушав взаимную исповедь Уэнсдей, Энид притянула девушку к себе и порывисто её обняла.       — Уэнсдей, мне так жаль это слышать. Тот человек совершил ужасный и очень грубый поступок. Твоё творчество прекрасно, ошеломительно и понять его может не каждый. Я — никогда не посмеюсь и не отвергну тебя, обещаю. Твои картины я повешу в рамки, чтобы они напоминали мне о тебе, ну а ты... я бы хотела, чтобы ты всегда была рядом... как сейчас. И больше не чувствовала себя одна.       Она улыбнулась и, аккуратно свернув рисунки обратно в трубочку, спрятала их в свою сумку.       — Надеюсь, они смогут долго радовать тебя и помогать верить в чудо, — после непростого признания, стоящего тонны времени моральной подготовки и сил, Уэнсдей смогла наконец с облегчением выдохнуть. Энид не посмеялась и не отвернулась от неё и её творчества, и это уже было большой победой, а слова блондинки о том, что она хочет, чтобы Уэнсдей всегда была рядом, заставило её сердце биться в несколько раз быстрее, а тело — будто бы оторваться на несколько секунд от земли.       Эта девушка творила с ней невообразимые вещи.       — Вообще-то, чудо у меня уже случилось. И не одно, — Энид как-то кокетливо взглянула на Аддамс, и улыбка её сделалась шире. — Но окончательно я поверю в него и начну жить в нём, если только...       Она запнулась, и жаждущая услышать продолжение фразы брюнетка поняла, что обязана сама уточнить.       — Если только — что?       — Если ты меня поцелуешь.       Растерянная и ошеломлённая Уэнсдей повернулась к ней, в который раз замечая лучистый голубоглазый взгляд на своих губах и теперь понимая, почему. Энид Синклер хотела её поцеловать. Подобное действие не раз приходило на ум темноволосой художнице по вечерам, когда она укладывалась спать и думала о том, чем в эти моменты занимается Энид, эта солнечная общительная девушка из трамвая, что всегда без спроса подсаживалась к ней, чтобы взглянуть на её рисунки. Готовит, пишет стихи, гуляет с друзьями или, может, тоже уже готовится ко сну? Вопреки собственному упрямству и обещаниям больше никогда никого не любить и не подпускать к себе Уэнсдей Аддамс не раз ловила себя на мысли, что ей интересно, чем пахнут губы у Энид... какие они на вкус. Каково это вообще — целовать человека, чувствующего к тебе то же самое, что и ты? Каково... быть с ним рядом и делиться самым ценным и дорогим? Смотреть с ним в одну сторону и быть благодарным за каждую проведённую вместе секунду?..       Каково это — вместо слова «я» использовать слово «мы»? И может ли быть в этом мире что-либо прекраснее этого светлого возвышенного чувства?..       За этими простыми и в то же время жизненно сложными вопросами, ответы на которые ей предстояло узнать уже в самом ближайшем будущем, Уэнсдей не заметила, как подалась вперёд и, коснувшись одной ладонью щеки Энид, прильнула к её губам. Она поцеловала её несмело, боязно, чуть неловко, но предельно искренне и желанно, с трепетом отмечая ответное шевеление губ Энид и её руки, обвившие её за шею. Отмечая приятное тёплое дыхание, так волнительно смешавшееся с её собственным, заветное щекотание крыльев бабочек внутри живота и этот головокружительный, томный, сводящий с ума аромат белого персика и сладкого миндаля, мягким облачком осевший на поверхности её языка и обещающий остаться на нём надолго.       Отмечая, как все страхи, сомнения и тревоги, терзающие мающееся от холода, одиночества и вечной тоски сердце, отступают, уступая место безграничному теплу, нежности, участию, пониманию, сплочённости, солидарности, принятию и, конечно, любви...       Отмечая, что, начиная с этого самого момента, их статус взаимно влюблённых получил наконец официальное подтверждение.       — Моя копилка чудес теперь полна, — с гордостью промолвила светловолосая девушка, не убирая губ от лица тёмненькой напарницы и продолжая осыпать его невесомыми ласковыми поцелуями. — И все их мне подарила ты.       Уэнсдей польщённо улыбнулась, крепче обнимая Энид в ответ и отмечая, что её собственная копилка чудес уже давным-давно лопнула от переизбытка волшебства, что творила вокруг себя эта изумительная, уникальная, не похожая ни на кого девушка, и смутно подозревая, что огромное его количество ещё ждёт её впереди.       — Что же, тогда, думаю, самое время начать собирать вторую? — спросила она и сладко поёжилась, когда Энид стала играть с одной из её косичек.       — С тобой мне понадобится их ещё много, — Энид немного помолчала, размышляя о чём-то, а затем отметила: — Знаешь, мне никогда особо не нравился наш маленький скучный город с его вечными дождями и серостью. Но с тех пор, как мы стали с тобой общаться, я полюбила непогоду и наши поездки по вечерам с работы домой. Это стало... чем-то вроде обычая, неотъемлемой частью каждого моего дня. Я полюбила дорогу, наш восьмой трамвай и остановку, где мы всегда вместе выходим... Но настоящее счастье — это не станция, на которую мы прибываем, Уэнсдей. Настоящее счастье — это само путешествие. И теперь я знаю, что больше всего хочу путешествовать по этой жизни с тобой.       Счастье как путешествие. Подобного сравнения Уэнсдей никогда раньше не слышала, но находила, что по сути именно таковым оно для них и являлось. Путешествием — сперва волей случая на стареньком жёлтом трамвае, познакомившим их и везущим день ото дня в одну сторону, а теперь — осознанно и обоюдно вместе в любую точку Земли.       Разве нужно было им двоим ещё что-то?       — Мне нравится твоя идея, волчонок, — согласно кивнула Аддамс, понимая, что с Энид Синклер она готова отправиться хоть на край света. — Тогда предлагаю начать наше путешествие прямо сейчас. Куда поедем?       Энид радостно подскочила на месте и взяла обе её ладошки в свои руки.       — Мы вполне можем дойти и пешком! — с энтузиазмом проворковала она. — Как насчёт того, чтобы сегодня погостить у тебя и что-нибудь приготовить? Я знаю рецепт одного простого и наивкуснейшего шоколадного торта!       — Отлично, только чур побольше начинки!       — Замётано!       И, держась за руки и смеясь, девушки двинулись к общежитию Уэнсдей Аддамс печь простой и наивкуснейший шоколадный торт, делиться морем давних девичьих тайн и секретов, наслаждаться тёплой компанией друг друга и пополнять новую, общую, открытую отныне одну на двоих копилку чудес.