Счастье

Счастье моё - быть с тобой вдвоём; Счастье моё - возвращаться домой. Когда вокруг бесконечный бой - В моём сердце мир, в моём сердце покой!

Сейчас накопленная усталость ощущалась как никогда остро, игриво водила пальцем по телу и поочерёдно отключала мышцы – каждый новый шаг грозился стать последним. Недавно полученные раны пылали зудящим жаром, пульсировали от боли. Сердце казалось громадным, с трудом помещающимся в грудной клетке и всё теснящим лёгкие куда-то вниз, билось излишне громко, нездорово. И сознание обволакивало плотной белёсой пеленой, выступающей надёжным заслоном от любых мыслей. Единственное, что вынуждало неповоротливое, слабое тело двигаться – одна безумно важная цель. Её категорически запрещалось проваливать, давно пришлось намертво вбить в голову, мышцы, чтобы следование ей, несмотря на обстоятельства, запускалось автоматически – вернуться домой, к той, кто при любом раскладе согласилась ждать. Леон даже мёртвым обязательно бы приполз, оставляя часть плоти где-то по пути. Полуразложившимся трупом оказался бы перед дверью их квартиры и скрёбся, скрёбся бы до полного стирания пальцев в слепой надежде, что Эшли продолжает ждать и примет его и таким в свои ласковые, умиротворяющие объятия. В реалиях их мира подобные безумные мысли металлом и едкой горечью оседали на языке. Ключ не с первого раза попал в замочную скважину – уже не получалось контролировать дрожь в руках. Сил не осталось как на едва слышное ругательство, так и на радостное возбуждение при звуке характерных щелчков. Леон старался вести себя как можно тише и осторожнее из-за опасения потревожить чужой сон, но тянущаяся из кухни полоса мягкого света тут же вынудила изменить планы. Он настороженно замер, прислушиваясь к звукам. Слышалось шипение чайника, через мгновение – торопливое шлёпанье босых ног по паркету. В эту же секунду по сосудам начало стремительно разливаться невыразимое словами счастье, просачивающееся в каждую клетку, наделяя колоссальным уровнем энергии. Эшли замерла на пороге кухни, и в ореоле льющегося в спину света, который забавно подсвечивал её растрёпанные светлые волосы, представала, скорее, божественным созданием, мучительным и всё же прекрасным наваждением излишне уставшего мозга. От разом нахлынувших чувств закружилась голова, и мир распался на отдельные смазанные пятна. Чёткость сохраняла лишь маленькая, хрупкая фигура девушки. Полумрак скрадывал любые эмоции в зелёных глаз, таких до одури родных и любимых, но Леон с лёгкостью угадывал, что сейчас контур их радужки медленно очерчивали радость и облегчение. Пусть слегка потрёпанный, вновь опустошённый до остатка новыми ужасами, главное, он жив и вернулся к ней. А остальное было исправимо. С чем бы не приходилось сталкиваться, как бы обстоятельства не перемалывали в труху, превращая в гниющую изнутри пустую оболочку, Эшли обязательно напомнит Леону о красках и тепле, о покое и счастье, станет для него самым настоящим спасением, храбро отгонит всех подкрадывающихся к нему чудовищ, которые так любят подгрызать и без того шаткие столпы его внутреннего мира, и своей солнечной улыбкой заставит исчезнуть складке меж бровей. Дыхание подводило, как и перегруженный чувствами мозг, и всё, чего хотелось – крепко прижать девушку к себе и долго-долго не отпускать, пока не удастся убедиться в реальности. Эшли и сама того отчаянно желала: первой сделала шаги навстречу, и в следующую секунду уже утыкалась носом в широкую мужскую грудь и обнимала так, словно тоже ставила под сомнение действительность. Тотчас настигло забвение, заключая разум в ловушку плотного, дарящего спасительное облегчение душе тумана. Всё просто утратило какую-либо существенность, даже недавняя боль настолько притупилась, что перестала чувствоваться вовсе. И единственное, что продолжало сохранять огромную значимость – Эшли, тёплая, желанная, волшебная, неожиданно его, Леона, от ресниц и точек, наконец-то рядом. Он снова мог прикоснуться к мягкой коже, отдающей сладостью персиков, уловить треск чужих рёбер от сходящего с ума сердца, вторящего ненормальному такту его собственного, почувствовать себя по-настоящему дома. Эшли до сих пор казалась такой маленькой в его руках, что на задворках сознания постоянно маячил, предвкушающе усмехаясь, страх её ранить, заставить зелёные глаза на пару тонов потемнеть из-за боли. Леон всегда прикасался к ней с некой осторожностью, как к чему-то бесценному, незаменимому. Впрочем, такой она для него и была. Его прекрасным ангелом, способным всего одним касанием исцелить от всех недугов, приоткрыть врата рая и в то же время жестоко растоптать, лишить жизни с помощью пары слов, пронзающих сильнее сотни огненных мечей. Мысли не желали выстраиваться в что-то цельное, логичное, даже их хвоста, за который можно было бы ухватиться, не увидеть. Выходило думать одними лишь эпитетами, гротескно кричащими о неудержимых чувствах, о чарующей особенности момента. Сейчас руки подрагивали уже не от усталости, а от, наконец, полностью разлившегося по всему телу счастья, хоть бери откачивай, меньше не станет. Леон до сих пор отказывался верить в своё невероятное везение, в этот необычайный подарок определённо свыше. В голове безумным вихрем, доводящим до тошноты, в очередной раз закружились вопросы: почему всё ещё не ушла, оставалась с ним, отказалась от нормальной жизни и семьи? Такие размышления по-садистски ворошили старые раны, оставляли череду рваных новых. Как бы не хотелось, от них никогда окончательно не избавиться. И пусть всегда присутствовала щемящая грудь благодарность, всё же думал, Эшли была слишком идеальной для него, недостижимой даже, достойной гораздо большего, чем он мог когда-либо предложить. Думал, нисколько не заслужил, чтобы не сделал ни в прошлом, ни в будущем. И всё же вот она, жалась к нему, словно беззащитное, испуганное создание в поисках желанного спасения, судорожно дышала ему в грудь. Наверное, Леон никогда так и не сможет в полной мере привыкнуть к возможности быть с ней, без запретов и ограничений. Слабая, несколько опьянённая улыбка коснулась его обветренных, сухих губ – он, бережно прижимая Эшли к себе крепче, положил голову на её светлую макушку, не в силах разомкнуть рук. Следом неожиданно и с обеспокоенным недовольством отметил: кажется, ещё сильнее похудела, совсем себя не берегла. Знал, что пока его – того, кто всегда требовал немного притормозить, не впадать в крайности и отдохнуть – нет рядом, Эшли с головой уходила в работу, засиживалась допоздна в офисе, пусть хоть целый день провела в разъездах, брала часть дел домой, зарываясь в бумаги и подбирая более удачные слова для речи. Совсем себя изматывала, будто бы считая себя обязанной, как и он, жертвовать собой ради высшей цели. Леон сражался с помощью реального оружия, в её же арсенале находилось множество витиеватых формулировок наряду с хитроумными политическими уловками. Эшли незримо прикрывала его спину, помогала разбираться с разного рода последствиями, разделяла с ним ношу знания лица, гниющего и безобразного, истинного ужаса. Конечно, сложно было справляться со всем этим, порой до прямо-таки непреодолимого желания приставить пистолет к виску, но она продолжала свою борьбу, вместе с ним, ради него. И Леон, прекрасно зная о подобных противоречивых моментах, испытывал ещё большие трепет и восхищение к своей храброй маленькой девочке, на деле давно выросшей в сильную и частенько упрямую женщину. Или, может – эта мысль болезненно кольнула сознание, тут же захотелось угрюмо нахмуриться – причиной осунувшейся фигуры кошмары, которые после тех злополучных деньков в Испании обожали неожиданно врываться в жизнь Эшли и пачкать несмывающимися маслянистыми следами спокойные и счастливые периоды. В такие наполненные страхом ночи Леон, злясь на всех тех ублюдков, которые насильно затащили её в его уродливый, жестокий мир, оставили глубокие шрамы, бережно брал её на руки, словно малое дитя, прижимал к себе, покачиваясь, позволяя выплеснуть разъедающие грудную клетку эмоции на своём плече, шептал множество успокаивающих слов. Его душа из-за невозможности навсегда искоренить эти воспоминания, служащие источником кошмаров и душащей боли, тихо плакала вместе с Эшли. А сейчас сердце яростно кромсало знание, что когда его нет рядом, её внутренние демоны становились настойчивее, злее, так и вгрызались в плоть до костей, и некому было помочь разомкнуть их пасти, отогнать подальше. — Работа или кошмары? — Леон спрашивал тихо, едва слышно даже, словно боясь вспугнуть Эшли, развеять чары целительного забвения. Его голос хрипел, каждое слово будто бы имело множество острейших граней, которые цеплялись за слизистые, раздирали их. — И то, и другое, — Эшли, верно определив суть вопроса, зашевелилась в руках Леона, подняла на него свой взгляд, уткнувшись подбородком ему в грудь. В её голос, вероятно, из-за усталости тоже просачивалась лёгкая хрипотца. — Проснулась, не смогла больше уснуть, решила перепроверить речь для конференции. В этот самый момент желание увидеть её лицо стало непреодолимым, жизненно важной необходимостью. Леон вслепую пошарил по стене рукой в поисках выключателя – вспыхнувший непривычно яркий свет в первые секунды заставил поморщиться и прикрыть веки. И затем взгляд мужчины лихорадочно заскользил по родному лицу, будто бы видя впервые, стараясь выцепить как можно больше деталей, отличий от навечно выжженного на подкорке сознания образа. Казалось, он и без того с головой тонул в своих чувствах, не в силах им противостоять, да и нисколько не желая на самом деле, и вряд ли бы выдержал больше. Всё же мог, пусть едва не сходя с ума, едва мучительно не умирая на том же самом месте, где стоял. К такому тоже никак не получалось привыкнуть: Эшли одним видом своих сияющих глаз уничтожала его, превращала в слабое, безвольное ничто и одновременно делала всемогущим, непобедимым. Только и оставалось, что задыхаться, всецело отдаваться на растерзание собственных чувств и просить повторения «пытки». Леон со всей имеющейся, доступной лишь одному человеку нежностью прикоснулся к щеке Эшли, большим пальцем проходясь по контуру глубоких теней под глазами. Его брови едва заметно сместились ближе к переносице, пока голубая радужка тихо мерцала от искреннего беспокойства и лёгкого неодобрения. — Ты много работаешь, — он, продолжая поглаживать щёку девушки, сосредоточил всё своё внимание на зелёных глазах из-за нежелания упустить из виду и малейшего проблеска эмоций в них. — Ты тоже, — она сильнее прильнула к руке Леона, обескураживающе улыбаясь и демонстрируя лишь малую часть того, как сильно успела соскучиться по нему, по его ласковым прикосновениям, пристальным, порой смущающим взглядам, просто по молчаливому присутствию рядом. — Дай мне отоспаться пару дней, и затем я весь твой, — его губы изогнулись в глупой, мальчишеской улыбке, а сам он склонился ближе к лицу Эшли. — Как благородно с твоей стороны, — она приподнялась на носочках и выдохнула эти слова прямо ему в губы, — дать мне время уладить свои дела, — в её глазах в безумном хороводе плясали лукавые нотки, придающие взгляду больших очарования и притягательности. — Ловлю на слове. Леон больше не позволил ей вымолвить и слова, продолжать так откровенно, будоражаще подразнивать его: прильнул своими губами к её, увлекая в неспешный, нежный поцелуй, постепенно перетекающий в более нетерпеливый, порывистый, практически кричащий о том, насколько же сильно ему не хватало её. Эшли же часто охотно принимала неожиданную смену правил игры, и сейчас крепко обвила руками шею мужчины, прильнула к его пылающему телу так, словно желала стать с ним единым целым, приобретая статус совершенного существа. Сколько бы в их копилке не числилось совместно прожитых лет, каждый поцелуй всё ещё заставлял, как в первый раз, сердце с гулким звуком разбиваться о рёбра, медленно, мучительно истекать кровью из-за пронзающих его насквозь ослепляющих, несущих сладкое томление чувств. Такие моменты до сих пор сохраняли свою невероятную ценность, яркими красками запечатлевались в сознании. К тому же волнующее ощущение значимости подкреплялось тревожными мыслями, которые нежеланно пульсировали в голове и никак не исчезали, что, возможно, этот поцелуй окажется последним. И сейчас Леон более удачно гнал их от себя прочь. Просто желал полностью раствориться в моменте, сполна насладиться циркулирующими приятной шипучкой по сосудам чувствами и поделиться ими с той, кто служил причиной их появления. Именно это ныне имело для него наивысшую приоритетность, чем какие-то там неуместные размышления, которые обязательно ещё успеют неспешно, по маленьким кусочкам, смакуя, выесть мозг. Леон готов был жалобно заскулить от того, как возбуждающе Эшли трепетала в его руках, как тянулась к нему всем своим существом, как пьянящий персиковый запах забивался в лёгкие и становился неотъемлемой часть его самого. Той самой важной шестерёнкой, из-за которой механизм работал полностью исправно, не издавал режущего слух скрипа, переставал периодически сбоить и вставать. Разве можно было эгоистично просить о большем, когда с лихвой хватало и этих чувств целостности, бездефектности? Леон в целом когда-то считал, что после той судьбоносной ночи в умирающем и пылающем городе ему уже никогда вновь не ощутить вкус жизни. И всё же нашёлся человек, который и вовсе позволил почувствовать его намного ярче. Неожиданно Эшли мягко отстранилась, с тёплой улыбкой кончиками пальцев смахнула русую чёлку Леона, часть прядей которой упала на глаза, и доверчиво, с неизменным обожанием заглянула в них. Добивающий, дробящий позвонки жест, после которого с трудом получилось устоять на ногах, не лишиться последних крупиц рассудка. — Иди в душ и отдыхай, — едва слышно прошептала она, слегка надавила на грудь Леона в попытке освободиться, хотя явно сама того не желала. Взгляд мужчины скользнул вниз – и правда совершенно забылся: его одежда, покрытая пылью, кое-где изодранная, с въедливыми пятнами крови и иных, более мерзких жидкостей, сохранила на себе следы спуска в очередной ад, кишащий различными тварями. Даже упоминаниям о тех не найдётся и уголка в стенах их родного дома, что уж говорить о прямых доказательствах их существования. Вид испачканной ткани милой пижамы персикового цвета с забавными медвежатами – Эшли всегда отдавала предпочтение только таким, слегка детским и курьёзным – быстро поднял из глубины души искреннее сожаление, нашедшее отражение во взгляде. — Мои поклонники предпочитают не самые приятные места для встреч, — отшутился Леон, хотя в его голос также просочились извиняющиеся нотки. Впрочем, сохраняющаяся на губах Эшли улыбка открыто заявляла, что даже малейшее раздражение отказывалось показать свою мордочку, не хотело приоткрывать и одного глаза, продолжая мирно посапывать. О других, более сильных разрушительных чувствах не могли идти и речи. После долгой разлуки последнее, что могло волновать девушку это какая-то испорченная вещь. — Твои шутки всё так же плохи, — Эшли, качая головой, издала тихий смешок и хитро стрельнула глазами в ответ на комично разыгранное Леоном возмущение, которое в следующую секунду сменилось лукавым: — Но они тебе нравятся. Пока искрящиеся глаза давали однозначный ответ, Эшли лишь пожала плечами пару раз и, применив бóльшую силу, снова попыталась выпутаться из объятий. И Леон с шумным, наполненным сожалением выдохом исполнил её желание, тут же ощущая ярый протест всего организма, жаждущего вернуть то успокаивающее, целительное тепло чужого тела. Каждое испытываемое мужчиной чувство откликалось в самой Эшли, жаром плескалось в грудной клетке. И так отчаянно хотелось прямо сейчас, в эту самую секунду на всё наплевать: на других людей, обязанности, целый мир, – но, несмотря на бурлящие желания, рациональная часть брала верх и ныне плавно подводила к мысли, что Леону в первую очередь требовался полноценный, здоровый сон, и только затем всё остальное. Эшли не удержалась от дразнящего жеста – мягкого скольжения по мозолистой ладони с поглаживанием запястья в конце, – и подтолкнула мужчину в сторону ванны. Одна часть души Леона так и противилась этому решению, отказывалась принимать разумность сказанных ранее девушкой слов, другая же полностью соглашалась и только и мечтала наконец-то отключиться без риска оказаться быть схваченным, растерзанным или превращённым в мерзкое создание из числа тех, что периодически преследовали его в кошмарах. Мужчина вновь повиновался, но не устоял перед соблазном ответной шалости: застыл на пороге ванной, придерживая дверь и усмехаясь, выдохнул: — Милая пижамка. Лёгкая растерянность проскочила на лице Эшли – тонкие брови так и дёрнулись в желании сомкнуться. Правда, в следующий миг широкая, солнечная улыбка засияла так ярко на губах девушки, что впору навсегда ослепнуть, и на сетчатке до конца жизни останется лишь чудесное последнее видение. Эшли, придерживая края пижамной футболки для лучшей видимости заспанных медвежат, покрутилась на месте, и Леон наблюдал за ней полностью заворожённый, навсегда пленённый своей прекрасной, очаровательной принцессой. Однажды он спас её, теперь тоже самое, даже большее делала для него она. Дарила ему желанный дом, в который всегда хотелось возвращаться, простое человеческое тепло, без которого, казалось, уже не выжить – холод обязательно проникнет в сами кости и сделает их до ужаса ломкими, – так много поддержки и принятия, что тянуло позорно скулить от щемящей радости. Сознанием в очередной раз завладевали лихорадочные мысли, что больше никто и ничто не посмеет причинить Эшли вред, заставить её глаза расширяться и сердце разрываться от всепоглощающего ужаса. Ради её защиты и счастья Леон обязательно пойдёт на невозможное, запретное, скорее всего, перемалывающего его самого, только бы она сама была в порядке, только бы не терять её.