Дай пять

— Я не буду! — возмущается Никита. Он сидит на кровати, чуть откинувшись назад, но уже не так лениво, как за тридцать секунд до этого. Кристина поджимает губы, честно стараясь не расстраиваться и не обижаться на этот тон. В конце концов, сама хороша! «Выпори меня» — без предисловий, без объяснений, будто не знала, что Никита даже комаров с рук сдувает, а не прихлопывает! Угораздило же влюбиться в ванильку… Вообще-то, неспособность сделать кому бы то ни было больно — единственное, что Кристину в Никите смущало. С ним было хорошо и спокойно, с ним можно было душевно поговорить — а можно было приятно молчать, можно было уйти с ним хоть в кино, хоть в поход, и не переживать, что в самый неподходящий момент полезет что-то темное, до сих пор спрятанное… Да и наедине, что греха таить, с Никитой было очень и очень хорошо — не было в нем ни ханжества, ни пугающей резкости, ни излишней осторожности: он делал все уверенно, решительно, но осторожно и как-то… правильно, что ли. — Как ты вообще себе это представляешь? — не унимается Никита. — Зачем? За что? — Не «за что». Потому что мне это нравится. Никита поднимается, делает пару шагов по комнате и мотает головой, явно отказываясь принимать и понимать подобное. Кристина не может его осудить. Сколько лет она потратила, чтобы принять это в самой себе? Чтобы не чистить историю браузера на собственном компьютере после просмотра роликов, будто это очищало и ее саму, чтобы не ненавидеть себя за мысли и фантазии, чтобы решиться попробовать — и не вздрагивать потом от каждого взгляда, будто все случайные прохожие знали, как именно она вчера использовала расческу. Глупо было рассчитывать, что Никите на это не понадобится времени вообще. — Я не стану тебя бить! — снова возмущается Никита. Кристина чувствует слабую радость от того, что он вообще с ней говорит, а не пакует вещи и не уходит из квартиры от «извращенки», и как можно спокойнее возражает: — Не бить. Пороть. — Это одно и то же! — Да, если без согласия. Но я же сама прошу. — Все равно. Кристина вздыхает. Наверное, нечестно было так долго ничего Никите не говорить. Наверное, нужно было его хоть как-то подготовить. Но с другой стороны — он ведь сам спросил, чего она хочет! И кто ему виноват, что честный ответ его так испугал? — Помнишь, мы с тобой устраивали неделю кулинарных экспериментов? — спрашивает Кристина. Сама она от этой недели была в восторге: каждый день они шли в магазин, покупали продукты по списку, а потом по несколько часов торчали на кухне, готовя какое-нибудь новое, совершенно незнакомое им блюдо какой-нибудь дальней, незнакомой страны. — Тогда ведь тебе эксперимент понравился, — напоминает она. — Это другое! — Почему? Никита задумывается. Он не миссионер и не комсомолец, не станет рассуждать о том, что эксперименты на кухне и эксперименты в постели — разные вещи, Кристина в этом уверена. Но что-то же его останавливает, что-то же не дает даже задуматься о том, что это возможно? — Там мы ничем не рисковали, — наконец выдает он, и Кристина тут же не соглашается: — Это тут мы ничем не рискуем. А там могли как минимум остаться голодными. Никита молчит. Кристина не сомневается, что он не разлюбил ее в одночасье и что он не бросит ее теперь из-за ее пристрастий, но не уверена, что сама сможет жить так вечно: с Никитой, но без порки. Он ведь даже в порыве чувств ее ни разу не шлепал, даже не щипал мимоходом — а ей так хотелось! — Я не смогу сделать тебе плохо, — совсем нерешительно объявляет Никита. — Я не позволю тебе сделать мне плохо, — соглашается Кристина. — Но от порки мне плохо и не будет. Только без нее. Кристина могла бы сказать это вслух, но не захотела — это было бы совсем уж нечестно: заявить, что все это время ей с Никитой было плохо. — Я не смогу сделать тебе больно, — снова находится Никита. Кристина поджимает губы и тут же улыбается, просит: — Подними руку. Никита сначала не понимает. Приходится поднять свою, остановить ее чуть выше лица, сказать: — Вот так. Никита послушно повторяет. — А теперь дай пять, — просит Кристина. Никита явно чувствует подвох, наверное, даже понимает, к чему она клонит, но все равно бьет по ладони — звонко, уверенно, будто они только что выиграли какой-то забег вместе или завершили большое дело. Ладонь немного зудит, но даже не краснеет. Кристина замечает: — Я не умерла. — Это другое! — в очередной раз говорит Никита. — Другое. В кисти куча костей, по ней удары больнее. Никита снова молчит. Кристина решается, подходит к нему, осторожно берет его лицо в свои руки и тянется, чтобы поцеловать. Никита отвечает взаимностью, и Кристине хочется верить, что это — гарантия успеха. — Тридцать шлепков, — шепчет она, ни на миллиметр не отстраняясь от его лица. — Таких же, как по ладони, только по ягодицам. Это ведь не так страшно? — Не знаю, — честно говорит Никита. — А я знаю. Решить, стоит ли усаживать Никиту на кровать, или лучше лечь самой, а его оставить стоять, оказывается непросто, но Кристина справляется. Пусть ему будет максимально легко сбежать — на первый раз. Она быстро стягивает с себя трусы, легким движением руки отправляет их куда-то в сторону тумбочки, ложится лобком на край кровати, растянув руки чуть ли не до противоположного края и вытянув ноги к полу. Никита смотрит на это, не возражая, но и не выказывая ни малейшей готовности. — Смотри, — зовет Кристина, отвешивая себе первый, крепкий шлепок. — Вот так, тридцать раз. Никита делает шаг к кровати. Кристина отворачивается, не желая, во-первых, контролировать абсолютно все, что сейчас происходит, а во-вторых — лишать себя радости ожидания. Никита не подводит, и первый шлепок оказывается по крайней мере не хуже тех, что она выдавала себе сама. — Один, — объявляет Никита. Кристина готова пищать от восторга, но вместо этого лишь максимально расслабляет зад. Издай она хоть звук — и Никита снова испугается, не выдаст ей и даже этого смешного минимума, а ей очень, очень нужно, чтобы все свершилось. Второй шлепок не заставляет себя ждать, и Никита объявляет: — Два. — Ты самый лучший, — подбадривает Кристина. Никита то ли смелеет, то ли даже с учетом опасений бьет сильнее, чем могла себя бить Кристина — но шлепки прижигают кожу весьма и весьма ощутимо. Разумеется, можно было бы и сильнее: взять тапок, щетку или даже ремень, подложить под живот подушку или лечь на спину и задрать ноги, вести счет до ста, а не до тридцати — но на первый раз хватит и этого. — Пятнадцать, — объявляет Никита и останавливается. Кристина с легким неудовольствием чувствует, как шлепки сменяются осторожными поглаживаниями, но позволяет Никите вносить свои коррективы. Если он так захотел — имеет право. Хорошо ведь должно быть обоим. Кристина старается представить, как они сейчас выглядят со стороны. Вон она сама: лежит, прилежно отставляя ягодицы назад, чтобы максимально их раскрыть. А вот Никита: склонился над ней, любуется проделанной работой, гладит чуть покрасневшую, наверняка пятнистую кожу. Снять бы это, чтобы потом хоть частично восстанавливать в груди это тянущее удовольствие… — Нам точно нужно продолжать? — спрашивает Никита. — Точно. Кристине кажется, что Никита не согласится и спор сейчас возобновится. Шестнадцатый шлепок напоминает, что кажутся бесы в темноте, а остальное либо есть, либо нет. Перерыв явно пошел Никите на пользу — Кристине по-настоящему хочется охать и вздрагивать, когда его рука опускается на ее тело, но она удерживает себя на месте. Скажи она «пятьдесят» вместо «тридцати» — и порку вполне уже можно было бы считать настоящей, даже крепкой. Впрочем, не все сразу. Никита не торопится, но заканчивает все равно непростительно быстро — потому что сложно растянуть столь скромное удовольствие на большой срок. Кристине хочется еще полежать вот так, прочувствовать в полной мере, как растекается по мышцам тепло, но она отказывает себе в этом, встает и крепко-крепко прижимается к Никите. Пусть поймет, какое чудо для нее сотворил, пусть поверит, что это было не страшно и не плохо. Никита так и не выпускает ее из объятий, но одной рукой тянется вниз и сжимает чуть прикрытый домашней футболкой зад. Кристина вспыхивает — и тут же отвечает ему тем же. — В следующий раз возьмем кухонную лопатку, — заискивающе говорит она. — Ни за что, — отвечает Никита, но в его голосе нет и капли того возмущения, какой был в начале, стоило ему услышать Кристинину просьбу. Кристина улыбается, и снова ложится на кровать. Никита не торопится, но ждать его приходится недолго.