angelic forces

вода с особым трепетом разносит прохладу по ветру. оголенные плечи слегка подрагивают. слабая улыбка показывается на припухлых губах. — мёрзнешь, признайся, — шепчет с ноткой недовольства в голосе, после — пару секунд выжидает с искоркой в глазах. от услышанного чужие щёки заливаются красным. осеннее солнце неторопливо падает в объятия властного горизонта. облака красятся в цвет спелых апельсинов. небо над парой голов желтовато-розовое, несколько прозрачное. тонкие руки ложатся на оголенные колени; прохлада невесомо ласкает расслабленное тело, в глубокой беззаботности лежащее на покрывале из полевых цветов. — совсем нет, не мёрзну, — грубая правда из припухлых губ. — ты дрожишь. — нимфы не мёрзнут, — белоснежные пальцы касаются чужого лба, — забыла? едва слышный плеск воды в ушах разливается сладостным мёдом: недалеко от двух пар людских глаз раскинулся небольшой тысячелетний водопад, впадающий в такое же небольшое озерцо. камни здесь по-особенному особенные: остроконечные, живые; казалось бы, вечнозеленые деревья — тоже: мудрые, всеслышащие. тонны воды, что разбиваются вдребезги, рождая бесчисленное количество брызг за раз, отдаются мурашками по спине. когда хочется поцеловать припухлые губы напротив, невольно прикусываешь собственные; через ничтожные секунды бросаешься слизывать выступившие капельки крови. ханни знакома такая вещь лучше, нежели кому-то другому. прикусываешь, зализываешь — и так по замкнутому кругу, пока чужая физиономия не пропадет из глаз вовсе; покорно выжидаешь её ровно десяток минут, после чего тело твоё автоматом несет тебя к молодому ручью у подножия огромного фьорда. там и находишь божественное создание, сидящее на небольшом камушке, свесив ноги. — можно поцеловать тебя? — осторожничает ханни, подсаживаясь рядом на камень голубовато-серого цвета; сквозь тонкую ткань шорт лезут языки прохлады. ответ прекрасно знает, но спрашивать каждый раз продолжает. через час-полтора во всю грозится стемнеть. природа вокруг сменяет летнее адажио на ночное анданте. одинокая палатка среди грубых скал преданно ждёт своих хозяек. — ты ведь помнишь, что… «нимфы не целуются». — помню, — тяжело вздыхает ханни, нервно сглатывая. — прибереги свои поцелуи для кого-нибудь другого, — слова эти отдаются лезвием по и без того битому десятки раз сердцу. / даниэль прекрасно помнит первую встречу с ханни: вряд ли забудешь до боли в груди красивые чужие руки в своих волосах. удивлённый взгляд, дрожащие губы, надпись на футболке на чистом немецком, что точно не к месту. — откуда ты? — из соседней деревни, — грубая ложь из припухлых губ. «божественно красивая…», — первое, что всплывает в голове ханни, когда та находит миниатюрное тельце под небольшим деревцем в один из прохладных дней сентября. на незнакомке из одежды лишь шёлковое платье небесно-голубого цвета, в волосах ютится венок из белых ромашек. / — больше всего на свете я боюсь разбиться о воду, — сонным голосом в одну из ночей признается дани, засыпая в тёплых объятиях. звуки ночной природы определенно точно лечат все ссадины на разбитом сердце ханни… или всё дело в том, что даниэль здесь, рядом-рядом, катастрофически близко? — но ведь ты нимфа воды, — фам окидывает непонимающим взглядом ту, что нежно проводит щекой по чужой, успевшей запотеть от волнения ладони. ах, голубые воды… как прекрасны, как чудесны мгновения, проведенные подле вас! — а разбиться боюсь, — сквозь сон посмеивается даниэль. ханни невольно представляется, как дани подводят её голубые башмачки: неосторожный шаг вправо-влево, — и хрупкое тельце безнадежно летит вниз с километровой высоты прямо на жизненно-мёртвую груду камней. на ладонях вновь выступают капельки пота. луна в небе греет обеих, водопады, раскинувшиеся вокруг совершенно в наглую — тоже, следом — мудрые деревья. симфония из ночных звуков душе и телу ощущается правильно. тысяча снимков, на которых запечатлена улыбающаяся даниэль, по-свойски покоятся в сумке цвета хаки ханни. слишком ненастоящая, думает она про себя, разглядывая каждую из полароидных фотографий глубокой ночью. спящая нимфа рядом, ютится в сказочных снах. фам засиживаться точно не собирается — следом за ней ныряет в царство морфея, после — десятки тысяч лет блуждает в поисках даниэль, обводит взглядом каждый ручей, озерцо, водопад, океан. не находит. — сколько тебе лет? — однажды спрашивает ханни нимфу, с головой ушедшую в свои бесконечные раздумья. от столь неожиданного вопроса плечи даниэль слегка вздрагивают. — а тебе? — я первая спросила… — невольно хмурится фам, отводя глаза в сторону. — таких больших чисел не существует, — на выдохе произносит нимфа со слабой улыбкой на устах. прохлада укутывает собой тела обеих. кожа вновь ловит мелкие капли дождя. сегодняшним вечером непогоды не миновать. — восемнадцать. — что? — переспрашивают припухлые губы. — мне восемнадцать. ханни верит во всё, что говорит даниэль. разве может быть иначе? / хоть нимфы и не мёрзнут, объятия человека им никогда не помешают, — ханни в этом почти уверена, потому и обнимает без конца со спины божественное создание. — какое число я сейчас загадала? — шепчет она, расплываясь в улыбке. — восемь, — тут же выпаливает ответ даниэль, улыбаясь тоже. фам ловит пятисекундное молчание, прижимаясь к чужому телу ближе. — ну что, правильно? — не терпится получить ответ дани. — правильно. — а почему ты спросила? — по-детски-наивно задается вопросом девушка, от усталости прикрывая выразительные свои глаза. — понимаешь… — ханни мнётся, левой рукой мнёт и одеяло, — говорят, что у влюбленных особенная ментальная связь. / на пожелтевшем небе ни облака. ливень бьет землю и воду, заодно и успевшую замёрзнуть ханни. сказочная нимфа всё так же беззаботно перебегает с одного крупного камня на другой. губам фам так сильно хочется выкрикнуть отчаянное: «прекрати! нам нужно укрытие. я замёрзла», но даниэль вряд ли когда-нибудь поймет её, ведь… нимфы не мёрзнут. и не целуются. чего же они не делают ещё? ханни по-прежнему не решается свести покрасневших от слёз глаз со сказочного божества. и не зря. даниэль мысленно уносится прочь от реальности, когда начинает свою излюбленную песенку про непогоду. шаг вправо-влево — и хрупкое тельце безнадежно летит с километровой высоты прямо на жизненно-мёртвую груду камней. на ладонях выступают капельки пота. а вдобавок и истерические выкрики имени водной нимфы. даниэль. даниэль. даниэль. даниэль… ханни разбивает колени, бессильно падая на мокрые камни. следом в совершенной случайности разбивает и собственное сердце. ливень вымывает с лица горькие слёзы. обречённо, безнадёжно, безысходно. — что с тобой? — за спиной ловит вопрос нимфы, в голосе различает нотки удивления и испуга. — т-ты же… — ханни собственным глазам не верит, судорожно откидывает со лба вымокшую напрочь чёлку. — милая… нимфы не умирают, — даниэль губы поджимает да обнимает покрепче шокированную фам. — или ты забыла? нимфы не мёрзнут. не целуются. не умирают. / — вода самоубийц не любит, — делится даниэль, раскинувшись на зеленой траве под утренними лучами солнца. ханни решает не спрашивать, почему. ведь нимфа сама пояснит. — губить самого себя — глупо, горько. против правил, — продолжает та, — задумайся, для чего же тебе жизнь была дана, если вдруг пожелаешь взять и так просто обрубить связь с этим миром. — думаешь, я смогу решиться на такое? — я не знаю, — признается нимфа, обхватив тонкими руками хрупкие колени. — думать об этом, если честно, не хочется. но ты, пожалуйста, не забывай мои слова.

***

продрав в палатке ноябрьским утром глаза, со сбитым дыханием обнаруживаешь, что спала ты эту ночь в полном одиночестве. и ни единого намёка на то, что рядом ютилась в своих сказочных снах она, божественное создание, нимфа по имени даниэль. и в холодном поту бросаешься из холодной палатки вон, судорожно бегаешь десятки минут от цветочной поляны, что сверху, к огромному фьорду, что снизу. срываешь именем нимфы и без того охрипший свой голос, горько плачешь, не веря вовсе, что быть такое может, а после, выжидая в сильной дрожи час или восемь, наконец вспоминаешь про сумку цвета хаки, что лежит в одном из углов палатки, и несёшься без оглядки обратно. тысяча полароидных снимков на месте. только вот… ни на одном из них нет даниэль. «вода самоубийц не любит…», — выжигает огнём острые строчки у себя в памяти фам, стоя у подножия того самого фьорда, месяцем ранее с которого летело хрупкое тельце даниэль, и обдумывая всё на свете. ровно через восемь — число для неё точно особенное — дней ханни греет белоснежные руки в горячем песке намибии, прикрыв покрасневшие глаза.