Broken Crown

      

Ставки сделаны, рулетка твоей собственной рукой раскручена так мощно, чтобы не было ни единого шанса отгадать результат, и стучит-скачет шарик судьбы, и жизнь замерла в ожидании.

Красное? Или черное?

Котова Ирина. «Королевская кровь».

      

«— Прости, Лелуш. Так было нужно. Мне нужна эта власть, чтобы изменить Британию изнутри.

      

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже в сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

      

Лезвие клинка вошло в Лелуша без труда, пронзая насквозь.

      

На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Лелуш закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.

      

Слова Сузаку не сразу дошли до разума. И лишь когда это произошло, Лелуш осознал, что друг ни слова не сказал о Наннали, в чьих руках и оставалась настоящая власть. А в глазах Сузаку нет ни грамма скорби или сожаление, лишь голод и торжество. И это отрезвляет.

      

Наннали уготована роль послушной куклы в безжалостных руках того, кому она бесконечно доверяла — это разит гораздо больнее клинка. Вот только Лелуш уже ничего не может сделать.

      

Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным.

      

— Прости, за то, что обращался с тобой… неподобающе.

      

Предавший один раз предаст и снова, да?..»

       Приходил в себя Лелуш медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной.        Темно. Очень темно… Веки будто бы налились свинцом. Тело не слушалось.             

Глубокий вдох. Выдох.

       Казалось, в груди что-то оборвалось. Нет, все нормально. Только казалось. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не вышло.       

Вдох. Выдох.

       Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно кольнуло. Кажется, вдох был слишком глубоким. Медленно, но получить чуть приоткрыть глаза.       

Вдох. Выдох.

       Глаза болели. В легких что-то болезненно кололо. Кулаки сжались, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушалось неохотно.       

Вдох. Выдох.

       Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимались вверх. Тяжело. Больно.       

Вдох. Выдох.

       Глаза уже должны были привыкнуть к здешнему тусклому свету. Тело уже могло переносить боль. Дышать стало гораздо легче. Над головой незнакомый полуразрушенный потолок со свисающей оборванной приводкой. Где он?       

Вдох. Выдох.

       Силы постепенно начинали возвращаться. Тело слушалось лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.        Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Действительность вокруг постепенно набирала четкость — место было знакомым: Лелуш был в заброшенном, полуразрушенном здании, где-то в гетто.        Голова гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум.       

«Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… Но готов ли ты заплатить цену?»

      

«Тебе всего-лишь нужно отдать одно единственное воспоминание… Все, что тебе нужно… так это отречься от одного осколка памяти… мы его выберем сами… Посмотри, сколь мы щедры… Мы не отнимаем у тебя все воспоминания. Лишь маленькую, незначительную её частицу. Если отдашь нам её, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь…»

      

«Ну, же… решайся! Чего стоит одно воспоминание, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? Песчинка прошлое в обмен на будущее. То самое будущее, которое у тебя могло бы быть, не отними его жадный до власти мальчишка…»

      

«Я хочу жить!»

      

«Какой ненасытный ребенок…»

       В голове эхо незнакомых голосов, дополненное шелестом крыльев и шорохом паучьих лап.        Вторая жизнь, да?..        Казалось бы, в подобное невозможно поверить. Но и не поверить не получалось. Лелуш видел на земле С.С., мёртвые тела британских военных и… Куруруги Сузаку — тот инцидент в Синдзюку, бесконечно далёкий, помнился болезненно четко, намертво въевшись в память, прямо в подкорку — и сейчас было в точности, как тогда.        Лелуш действительно… вернулся. Все слишком реально, повторено в мельчайших деталях, из-за чего сомневаться не приходилось.       

«Лелуш ви-Британния мёртв! Да здравствует Лелуш ви-Британния!»

       После осознания этого продолжать стоять у стены он не стал. Ему нельзя было терять время, ведь совсем скоро здесь объявится Виолетта.        Первые шаги — неуверенные. Но дальше слабость блекнет, отступает, позволяя Лелушу подойти к бессознательному телу Сузаку.        Тогда… он думал, что его друг погиб. Сейчас… точно знал, что тот жив, а ещё его другом Куруруги не являлся — может, в далеком детстве, но не сейчас.        Честно? Первое желание: подобрать один из пистолетов, коих тут было в избытке, и спустить в него методично всю обойму, чтобы уж наверняка — желание настолько сильное, что дрожат пальцы, а внутри все скручивает тугим и болезненным узлом, слишком ощутимым, чтобы так просто проигнорировать.        Убить его сейчас — это все сделало бы проще. Многих проблем, что возникали на пути, не случилось бы вовсе. Но в том-то и дело… слишком просто. Что играя в шахматы со Шнайзелем, что сейчас… Лелуш не примет жалких подачек. К тому же, убить его сейчас — слишком просто. Сузаку уйдёт легко, так и не успев ничего осознать. Именно это останавливало Лелуша от того, чтобы взять руки оружие, решить все здесь и сейчас. Что можно отобрать у человека, у которого ничего нет? Не-е-е-ет… он отдаст ему все, что тот имел в прошлом, ну, или почти все. И только когда вновь увидит в его глазах тот голод, тогда отнимет все отданное. Капля за каплей. Методично. Прямо как с обоймой, которую хотел спустить в него до последнего патрона.        Лелуш поднимает пистолет. Но ни одного выстрела так и не прозвучало. Оружие он просто забирает с собой.        Виолетта прибывает точно по времени. Хотя Лелуш и не помнит, что именно отображали часы, когда она появилась в прошлом, но это и не важно. Она появилась, как и тогда, сказала то, что и тогда, а посему, скорее всего, и при была ни секундой раньше, ни секундой позже. Просто в этот раз от Лелуша не потребовалось неуместных приказов — и без того знал, что гиасс не работает без прямого контакта, однако и выманить ее труда не составило. Вот только благодаря урокам прошлого, приказ, наполненный подавляющей волей, звучал иначе: «Отдай мне свой найтмер, а после забудь, что когда-либо видела меня, не вспомнишь обо мне, даже если будешь отчаянно пытаться.» — после такого многих проблем не возникнет, по крайней мере, из тех, что были, в том, что на их месте дадут всходы новые, ещё незнакомые трудности, он не сомневался.        Оказавшись в кабине, Лелуш выдохнул. Нет, напряжение его не отпустило, но немного легче все же стало — отрицать это глупо. Раньше он нервничал не в пример больше, что, в принципе, было понятно, учитывая все обстоятельства, сейчас же причиной всей нервозности больше являлось прошлое, чем настоящее.        В голове все ещё настойчивой трелью билось то, что за своё возвращение к жизни пришлось заплатить воспоминанием. Никто ему не сообщил, какое именно воспоминание оказалось в итоге выбрано. А вспомнить? Очень смешно. Если его забрали, что и произошло, вспомнить не получилось бы при всём желании.        Впрочем, что толку сейчас об этом думать? Гадать все равно бессмысленно.        В кабине чертовски жарко и тесно. К тому же сама система управления оставляет желать лучшего — Лелушу не нравились сазерленды. Даже невольно кольнула тоска по его «Миражу», однако до возможности оказаться в кабине того найтмера ещё слишком много времени. Придётся довольства тем, что есть.        Лелуш, расстегнув первые две верхние пуговицы форменного пиджака, а затем и рубашки, взял в руки рацию и без труда настроился на нужную частоту.              — Западный въезд! — дал первую и такую знакомую команду Лелуш. — Используй рельсы, чтобы добраться до западного въезда!              — Кто это говорит? Откуда ты знаешь этот код?! — доносится в ответ голос Карен.        И сразу эти: «Кто это говорит?», «Откуда ты знаешь этот код?». И вроде логично спросить подобное. Вот только… В их и без того патовой ситуации уже неважно, даже если все это ловушка. Их окружили. Без помощи и лишь с одним единственным подбитым одноруким глазго против отрядов сазерлендов им не выстоять. Да и кому нужно устраивать ловушку? Достаточно добить этот глазго и зачистить район. Но Карен все равно предпочитает тратить драгоценное время на глупые вопросы.        А сам юноша в это время осматривает карту — что ни говори, а расположение британских боевых единиц спустя столько времени он не помнил с предельной точностью, поэтому свериться было необходимо.              — Не важно, кто я, — отзывается Лелуш, пока ещё не ставший «Зеро». — Если хочешь победить, доверься мне!        И он уже знает, что дальше глупых вопросов с ее стороны не последует. Слово «победить» имеет магический эффект — никто из них и не думал о победе, играя в героев.        К слову, повторить все, что ты делал раньше — задача не слишком-то и сложная.       

«Если К1 не выбивается из графика, вражеские сазерленды достигнут вас через двадцать три секунды. Вероятно, их будет двое. Стреляй по ним сквозь стену.»

      

«П1, П4, П7, продвиньтесь на что метров вправо. Используйте гарпун в направлении на три часа.»

      

«Л2, гарпун.»

      

«С7, артиллерийский огонь.»

      

«Группа М, продолжайте продвижение вперёд.»

       Все было так же. Так же, как тогда. Повторялось в мельчайших деталях. Даже пререкания Тамаки были такими же, слово в слово — ну, или так казалось, потому что Лелуш уж точно не запоминал всего из бесконечной болтовни этого человека.        И да… Лелуш со всем справился, правда результат в конечном итоге не изменился, хотя он и не особо старался его изменить, лишь повторял действия себя прошлого, следовал буквально шаг в шаг. Победу в тех обстоятельствах было не заполучить, учитывая разницу вооружений. Да-да, Сузаку появился ближе к концу, как и тогда, на своём найтмере седьмого поколения, спас какую-то женщину с ребёнком прямо во время сражения, но лишь одну, не задумываясь, что в зданиях, пострадавших по его вине, мог быть кто-то ещё — приятно знать, что его страсть к геройству и лицемерие, шедшее с этой страстью рука об руку, остались прежними. Разница заключалась лишь в том, что Лелуш исчез с поля боя раньше, а посему между ними не случилось даже короткого боя.        Казалось бы, Лелуш вообще мог не участвовать в инциденте в Синдзюку. В его силах было сделать все совершенно иначе. Например, он мог вернуться в школу, сделать вид, что ничего не было и жить обычной жизнью. Для большинства подобное и впрямь виделось бы выходом, наверное. А что? Если раз не получилось, то вряд ли стоило идти по тому же пути. Вот только… Бывают такие моменты, когда, сделав что-то, приходит понимание того, что вернуться обратно и все переиграть нельзя, уже не получится — такие моменты называются «точками невозврата». Если подумать, многое в жизни можно исправить: извиниться перед другом или возлюбленным, после чего продолжить жить, словно ничего не было, переписать заваленный тест, склеить треснутую вазу, пришить оторванную пуговицу. Но иногда… случается такое, что дороги назад просто нет. Остаётся лишь шагать вперёд, деля свою жизнь на «до» и «после», на прошедшее и будущее. И свою «точку невозврата» Лелуш уже прошёл.        Остался Кловис, верно?..        Пистолет был при Лелуше. Он взял бы его с собой в любом случае — жизнь научила, что непредвиденное никто не отменял. И пусть пока ему удалось изменить лишь две вещи: Виолетта не вспомнит о нем, и в бою с Сузаку они с ним так и не столкнулись, но даже такие незначительные изменения уже способны были вызвать «эффект бабочки», а с подобным всегда следовало быть осторожным. Тем более, на этих переменах Лелуш останавливаться был не намерен.        Убийство Кловиса.        По правде говоря, Лелуш и в прошлой своей жизни множество раз думал о том, что случилось бы, если бы брат остался жив. Сентиментальность, да? Может, и так. Сложно сказать, жалел он об этом или нет. Но мысли так или иначе возвращались к тому выстрелу, что в итоге и стал одной из пресловутых «точек невозврата». Лишь спустя время пришло понимание того, что, на самом деле, убивать его тогда не было каких-то особых причин. Кловис ничего не знал, не был причастен у гибели матери и состоянию Наннали, не подозревал о гиассе — из всех противников, он был одним из наиболее безобидных. Так что, если и убивать, то только ради сокрытия собственной личности, ведь «Лелуш ви-Британния» для всех должен был оставаться мёртвым.        Однако…        В этот раз Лелуш шёл к брату не с намерением убить. Конечно, понимал все риски. Столь серьёзное изменение вряд ли обойдётся без последствий. Тем более, не было никаких гарантий того, что Кловис станет на его сторону. Ошибиться Лелуш не мог, просто не имел никакого права — вряд ли ему дадут третий шанс. Вот только даже с учётом всех рисков и возможных осложнений выгода все равно перевешивала. Что ни говори, а брат, имеющий настоящую и довольно весомую власть, связи и деньги полезнее живым, нежели мёртвым. Жестоко и цинично? Быть может. Но под всем этим, где-то глубоко внутри, там, куда не проникал свет, тлело желание побывать с братом в Китайской федерации, ведь Кловису точно захочется запечатлеть те заснеженные горные вершины — в этом Лелуш не признает никому, даже себе, по крайней мере, сейчас.        Добраться до брата было так же легко, как и в тот раз — хватило небольшого маскарада с формой кадрового военного. Охраны почти не было, а тех солдат, что оставались на своих местах, получилось легко отослать при помощи гиасса.        И вот он напротив брата, но пока ещё не досягаем для его взгляда, что позволяло оставаться неузнанным. Пистолет направлен на Кловиса, палец на спусковом механизме — для достоверности, не с целью отнять жизнь.              — Удовлетворен? — спросил Кловис после того, как отдал приказ о прекращении огня.        Кловис не выглядел напуганным. Скорее, лишь слегка напряженным. Точно, как и в прошлом. В то время настоящий страх наполнил его лишь тогда, когда вместо безымянного ряженого кадрового военного пистолет держал именно Лелуш.        Подходить ближе юноша пока не стал, оставаясь в тени и смотря на брата, что с удобством устроился на троне, как и подобает губернатору. К слову, на троне он смотрелся весьма естественно — чего еще ожидать от принца Священной Британской Империи? В этом, наверное, и был его талант. Из Кловиса неважный игрок в шахматы, да и управленец он не лучше, однако власть ему подходила, отрицать подобное попросту глупо.        А еще… еще Лелуш и правда был рад его видеть. Хотя вряд ли сам это осознал.              — Да, хорошая работа, — отозвался Лелуш.              — И что теперь? — закономерный вопрос. — Спеть с тобой дуэтом? Или может… в шахматы сыграем? — на его губах заиграла по-аристократичному холодная усмешка.              — А вот это навевает воспоминания… — Лелуш, наконец, снял шлем. — Ты не помнишь? — однако из тени так и не вышел, из-за чего рассмотреть его лицо вряд ли бы вышло. — Мы с тобой раньше часто играли в шахматы. Конечно же, я всегда выигрывал.              — Что… — на лице приступила искренняя растерянность, которая ему шла так же хорошо, как и монаршая невозмутимость.              — Помнишь? Императорская вилла Ариес.        Лелуш помнил.        Помнил, как Кловис приезжал со своей матерью к ним. И случалось это неожиданно часто, чаще, чем это делали Корнелия с Юфемией или кто другой. Можно даже сказать, что они неплохо ладили. Лелуш хорошо помнил, как он, будучи ещё совсем маленьким, ходил с шахматной доской и искал себе партнёра для игры. Но все почему-то были очень заняты, или куда-то очень спешили, или даже просто быстро исчезали в неизвестном направлении, завидев вдали Лелуша с шахматной доской — никто не хотел проигрывать ребёнку. И только Кловис, несмотря на беспрерывный ряд поражений, продолжал с ним играть, смешно хмурясь и дуясь после каждого, но не сдаваясь.        Лелуш едва успел поймать за хвост собственную улыбку, чтобы она даже не посмела тронуть его губы.        Как бы ни пытался забыть собственное детство, некоторые моменты из памяти выкорчевать так и не удалось — слишком глубоко те пустили свои путанные, длинные корни, которые давно должны были высохнуть и осыпаться правовой пылью, но, видимо, что-то их все-таки питало там… глубоко внутри.              — Ты… Кто ты такой?!        В прошлой жизни Лелуш не всматривался в его лицо. Для него не важен был взгляд брата. Тогда он искал только ответы и ничего более. Сейчас же все ответы у него уже были, оттого внимание и сконцентрировалось на Кловисе.        Он смотрел со смесью шока и растерянности. Наверное, так смотрят те, кто думал, что надежды нет, а та вдруг появилась. И вроде понимаешь, что верить глупо, практически бессмысленно, но не верить не получается — чем сильнее пытаешься бороться, тем ярче разгорается эта жажда невозможного чуда в глазах.        Лелуш едва не отшатнулся, но…        Не готов был увидеть это. Не после всего.        Первый порыв? Пустить а ход гиасс. Просто сказать: «Будь всегда на моей стороне!», и все будет кончено. Не нужны будут долгие уговоры, шантаж, подкуп и все в таком духе. А ещё это обезопасит от предательства, подарив безграничную верность, оборвать которую можно лишь смертью. Лелуша предавали многие и часто, просто не может себе позволить подобному случиться вновь. Но он сдерживается, не позволяет глазу загореться алым. Ему не нужен безвольный раб. Хоть это и рискованно, но нужен брат со свободной волей, что сам решит принять его сторону: ведь безвольные рабы — все равно что куклы, да, не предадут, но они слишком недолговечны, словно, сломленные чужой волей, сами ищут смерти, лишь бы все закончилось.        …в последний момент устоял, смог взять себя в руки.              — Давно не виделись, старший брат, — Лелуш, наконец, вышел из тени, и даже голос не подвёл. — Старший сын покойной Марианны. Семнадцатый наследник на имперский трон, — повторив слово в слово то, что сказал тогда, опустился на одно колено в церемониальном поклоне. — Лелуш ви-Британния. К вашим услугам, — спокойный голос в сочетании с усмешкой, но внутри откуда-то взялось смятение.              — Лелуш… но… но я думал…              — …что я мертв? — усмешка стала чуть шире. — Я вернулся, Ваше Высочество. Чтобы все изменить.        И ведь не соврал, хоть вновь повторил свои слова из прошло. Что тогда, что сейчас… не соврал, хотя заложенный смысл разнился.       

***

             В этот раз не было активированного гиасса, не было допроса. Ответы, которые даст Кловис, Лелуш и так знал, чтобы тратить на это время, хотя в этот раз оно не было ограничено, как в прошлом — Кловис предупредил свою охрану у двери, что у него важная встреча и тревожить его не стоит, так что, можно было не беспокоиться, им не помешают и Лелуша не обнаружат, ведь последнее в планы не входило точно… «Лелуш ви-Британния» должен оставаться мертвым, так лучше для всех и для него самого в первую очередь.        Благо, не пришлось долго убеждать в подлинности собственной личности, как, собственно, и в прошлой жизни. Стоило выйти на свет, как никакие доказательства не понадобились — что ни говори, а Лелуш был очень похож на Марианну, которую Кловис в детстве так любил рисовать.        Проблема обнаружилась в другом…              — Ты обезумел?! — чрезмерно эмоционально воскликнул Кловис, вскочив со своего трона. — Хочешь пойти против Императора?!        И в этот раз Кловис выглядел испуганным.        Страх. Да, в его глазах был именно он. Словно он предложение «пойти против Императора» могло его напугать. Хотя… почему «словно»? Все так и было. Его брат никогда не отличался смелостью. И если перед большинством всегда умело держал лицо, прячась за выдрессированной маской, то в обществе братьев и сестёр эта маска всегда шла трещинами. Спустя годы, ничего не изменилось.              — Не просто «хочу», мой дорогой брат, — спокойно ответил юноша. — Я это сделаю.        Конечно, Лелуш с самого начала знал, что склонить Кловиса на свою сторону будет непросто. В конце концов, брат никогда не был храбрецом. Его устраивало то, как он жил сейчас. Точнее, просто убедил себя в том, что все устраивало, однако это убеждение работало отлично. Ведь отец им доволен… что ещё нужно? Вот только вряд ли стоило безразличие приравнивать к довольству.        Пусть Кловис и идеально смотрится на троне, но политик из него слабый. Его достижениями за последние время можно считать: строительство парка развлечений, новые фасоны купальников и обновлённый экстерьер зоны «11» — по крайней мере, это то, что было видно невооружённым глазом. Только если копнуть глубже, то можно сказать, что Кловис приложил руку к развитию искусства и науки в вверенной ему территории, но копать некому — видимо, его советники тоже не смыслят в политике и не знают, как выстроить нужную репутацию с нуля. Император вряд ли был им доволен, скорее, ему плевать, но ровно до тех пор, пока его сын приносит хоть какую-то пользу.        И Лелуш был безжалостен, критикуя управленческие способности брата и его достижения. Но на этом не остановился…              — Говоришь, что важен отцу… — протянул Лелуш. — Какая из последних твоих работ ему понравилась больше всего?        И Кловису нечего было сказать.        Лелуш до сих пор помнил, как отец сломал кисточки брата. А все потому, что в какой-то момент тот стал больше рисовать и меньше учиться тем вещам, которые были важны самому Императору.              — Ты думаешь, что особенный для отца? Но правда в том, что мы не более, чем разменные пешки. И как только перестаём приносить пользу или начинаем мешать ему, от нас избавляются.        И это правда. Собственные дети для их отца были не больше, чем… ресурсы, необходимые для достижения той или иной цели.        Лелуш рассказал ему правду о том, что случилось с ним самим, с Наннали, с их матерью, умолчал лишь о гиассе, о перерождении. Не потому, что хотел врать, скорее, был вынужден. Кловис не готов услышать сейчас всю правду, просто не сможет это принять, поверить и жить с этим. А ложь… после всего лгать для Лелуша не было чем-то сложным. Впрочем, брату достаточно уже сказанного — он выглядел потерянным, сломленным, ведь, что ни говори, а семья для него была всем.        К концу монолога на Кловиса было жалко смотреть, настолько сломленным выглядел. Он больше не стоял, опустился прямо на мраморный пол, прислонившись спиной к трону.        Ничего удивительного в этом не было. Для Кловиса семья и правда имела особую ценность. Он и правда верил, что Лелуш и Наннали погибли. Объявившийся же живым младший брат заставил комфортную действительность пойти трещинами под гнетом вины — старший брат всегда был чувствительным. Не нужно было быть телепатом, чтобы понять, о чем именно думал сейчас Кловис: «не искал», «не пытался ничего узнать», «не помог». И хоть Лелуш ни в чем его не обвинял и, по сути, даже не считал его в чем-то виноваты, однако это не мешало брату чувствовать вину.              — Прости… — негромким, чуть хриплым, надтреснутым шепотом говорит Кловис после затянувшего молчания. — Если бы я знал, я…              — Ты все равно ничего бы не сделал. Не смог бы, — жестовая правда. — Тебе не за что просить прощения.              — А Наннали?.. Если нужно лечение, я…        Лелуш вместо ответа вновь опустился перед Кловисом на одно колено. Но в этот раз это не было церемониальным выверенным поклоном, он сделал это, чтобы оказаться с братом на одном уровне.        Ладонь коснулась прохладной щеки Кловиса, вынуждая его поднять голову, а вместе с ней и отягощённый виной взгляд — несмотря на слова Лелуша, та из его глаз никуда не исчезла, ведь порою не так важно, обвиняют ли тебя, прощают ли тебя, главное… в силах ли ты сам себя простить.              — Просто будь на моей стороне, брат, — говорит негромко Лелуш. — Я хочу снова сыграть с тобой в шахматы, — от этих слов Кловис дрогнул, а во взгляде проступила обречённость, разбавленная отчаянием.              — Ты не понимаешь… Я просто не смогу…              — Я буду рядом, — твёрдо и уверенно настолько, что не было никаких сомнений в том, что действительно будет. — Помогу с бюрократией, — Лелуш знал, как тот ее не любил. — Я стану твоей опорой. Не сомневайся.              — Опорой, да?.. — обречённость из голоса Кловиса хоть и стала глуше, но не исчезла до конца. — Сегодняшнее мне не простят.              — Я сделаю так, что произошедшее сегодня станет твоим достижением, — сказал Лелуш, его ладонь все ещё касалась щеки брата. — Поверь, если встанешь на мою сторону, мы справимся. Обратим день в ночь, ложь в правду, поражение в победу… — это были не его слова, но они будто сами легли на язык. — …но только вместе.        Плечи Кловиса опустились. Он сдался.