Настанет черная весна

Снежные хлопья медленно оседали на стекло машины и, тая от редкого тепла, скатывались вниз мутными каплями, оставляя за собой молочные разводы. Снаружи всё было залито рваным, тревожным светом новогодних фейерверков — небо полыхало красным, оранжевым, синим, будто кто-то безумно раскрашивал его ладонями в панике. На улицах толпились люди — пьяные, весёлые, беззаботные. Они кричали, смеялись, обнимались, целовались, спотыкались и падали в кашу из грязного снега и уличной жижи, совершенно счастливые в своём забытьи. Внутри машины было неуютно. Холод пробирался сквозь окна, несмотря на то, что печка надсадно гудела, дыша тёплым, но мёртвым воздухом. Пластик панели был ледяным на ощупь, сиденья — влажными от сырости. Гена молчал. Он сидел за рулём, напряжённый, почти не моргая. Его пальцы нервно стучали по ободу руля — будто били отрывистый ритм тревоги. Иногда он косился на Соню, но быстро возвращал взгляд к дороге, не решаясь заговорить. Он знал. Она знала, что он знал. Между ними стояла тишина. Соня сидела, отвернувшись, укутавшись в длинный шарф, словно в кокон, будто хотела спрятаться от всего мира. Её лоб был влажным от холодного пота, тело мелко трясло. Словно её лихорадило. Она пыталась притвориться, что дремлет, но в голове грохотало — мысли били, как молнии, одна за другой. Всё внутри неё кричало от страха, вины, бессилия. Каждая клетка хотела, чтобы это всё просто исчезло, чтобы не было ни машины, ни дороги, ни его взгляда сбоку, ни её головы, полной боли. Говорить с Геной она не могла. Физически. Слова застревали в горле, будто чужие, несвойственные ей. Да и что бы она сказала? Всё уже произошло. А он — он и не ждал объяснений. Он просто вёз её. Молча, как груз, как тень, как часть чего-то давно сломанного. В машине пахло табаком — терпкий, приторный запах дешёвых сигарет Captain Black смешивался с выдохшимся ароматизатором “морской бриз”, что висел под зеркалом и уже давно утратил своё предназначение. Этот запах был липким, как воспоминание — тошнотворным, пыльным, удушающим. От него мутило сильнее, чем от мыслей. Машина резко повернула. Соня почувствовала это даже с закрытыми глазами. Она медленно их открыла — и увидела впереди горизонт. Море. Оно раскинулось под тяжёлым серым небом — чёрное, бескрайнее, почти неподвижное, как кусок нефти. Волны едва шевелились, словно и они вымерзли. Никакого блеска, никакой романтики — только ледяная тишина и зловещая гладь.  Но почему-то — именно в этот момент — внутри стало чуть легче. Как будто кто-то поставил паузу.  Прошло не так много времени. Соня не сразу поняла, что они остановились. Лишь когда двигатель стих, а улица вновь ворвалась в салон звуками хлопушек, пьяных голосов и отдалённого смеха, она почувствовала, что машина стоит. За окном — её старый, облупившийся подъезд, который пах плесенью и чем-то неизменно холодным. Они сидели молча. Гена ждал — не слова, а хотя бы взгляда, любого жеста. Он боялся нарушить эту хрупкую, звенящую тишину. Боялся снова ляпнуть лишнее. Но ответа не последовало. Соня внезапно резко распахнула дверь и, шатаясь, выбралась наружу. Вернулась за курткой и сумкой, не глядя на него — будто он был пустым местом. Она пошла вперёд — медленно, неловко, будто ноги больше не слушались. И ни разу не обернулась. Гена вышел из машины и облокотился на крышу, глядя ей вслед. — Соня! — крикнул он, едва сдерживая дрожь в голосе. Ответа не было. Только её спина, всё так же упрямо удаляющаяся к подъезду. Он поспешил за ней. Когда догнал — осторожно, будто боялся спугнуть, положил ладонь ей на плечо, пытаясь помочь, поддержать. Но она тут же отстранилась. Упрямо. Молча. Ясно дала понять — не надо. Я дойду сама. Он не спорил. Он знал, что не стоит что-либо говорить. И сейчас его роль — просто быть рядом. Молчать. Согревать своим присутствием, не касаясь. Он шёл за ней по пятам, будто тень. Каждый её шаг он ловил взглядом, боясь, что она упадёт, что не дойдёт. Подойдя к двери, Соня замерла. Уперлась лбом в обитую потёртой дерматином дверь с ржавой табличкой и криво закрученным глазком. Стояла так несколько секунд, тяжело дыша. Веки дрожали. Слёзы были где-то на грани, но она снова — как всегда — проглотила их. Она медленно посмотрела на свои ладони, проверяя, все ли хорошо. Потом, собрав в себе всё, что осталось от сил и достоинства, не поворачиваясь, выдохнула: — Спасибо, Гена. Пауза. — С новым годом. И, не дожидаясь ответа, резко толкнула дверь и исчезла за ней. Щелчок замка. Хлопок, отдавшийся в ушах как выстрел. Соня закрыла за собой дверь и тут же всем телом облокотилась о неё, будто её сзади толкнула волна. Мир ударил по голове сразу — шумно, беспощадно. Она медленно съехала вниз по холодному дереву, закрывая лицо согнутыми локтями, как щитом. Дрожь шла изнутри, откуда-то из самых костей. Ей было страшно. Не просто «не по себе», не «волнение». Это был настоящий, парализующий ужас. Квартира — её дом — вдруг превратилась в призрак, в декорацию из кошмара. Стоило сделать шаг внутрь — и всё вокруг вспыхивало флешбеками. Комната… комната была ловушкой. Место, где всё случилось. Перед глазами — лужа крови, тёмная, почти чёрная, прямо посреди пола. Потом — его лицо. Сергей. Его рыжие волосы, слипшиеся от крови. Безжизненные, стеклянные глаза. Он больше не мог моргнуть. Он был уже не человеком — телом. А в глубине сознания, где страх превращается в образы, она ясно видела, как он покоится на дне того самого моря. Чёрного. Любимого и ненавистного одновременно. Почему море так странно притягивало её — и пугало до озноба? Она не знала. И знать не хотела. Всё, что произошло на новогодней вечеринке, запуталось в голове комом — грязным, липким, пугающим. Её не мучили поцелуи с Кисой, не мысли о чувствах — это всё казалось мелким на фоне животного ужаса. Именно страх затмил всё. Пробрался под кожу, в кости, в дыхание. Слёзы пошли сами собой. Она машинально вытерла их руками, откинула слипшиеся волосы с лица — и тут снова увидела её. Кровь. На ладонях. — Нет… — прошептала она. Галлюцинации. Опять. Всё снова начиналось. Губа затряслась, зрачки расширялись, дыхание сбивалось. Паника окутала её, как чёрный мешок. Она вскочила, пошатываясь, как пьяная, и бросилась в свою комнату. На автомате начала рыться везде — в столе, в урне, под подушкой, между матрасов. Всё переворачивала, хватая, роняя, не чувствуя пальцев. И вдруг — замерла. Темнота. Полная. Только холодный воздух из окна касался щёк. Снаружи гремели фейерверки, освещая небо вспышками — но её это не трогало. Где-то на кухне громко тикали часы — слишком громко. Словно время напоминало о себе. Каждую секунду. Соня посмотрела на ладони. Чистые. Но легче не стало. Чистые — это просто иллюзия, завтра всё вернётся. Она сорвалась с места и побежала в ванную. Нащупав старую баночку с зубными щётками, достала оттуда спрятанную таблетку — спасение, хотя бы временное. Но в трясущихся пальцах она не удержалась — таблетка выскользнула и упала прямо в раковину, исчезнув в стоке. — Нет, нет, нет… — прохрипела она, срываясь. Паника переросла в ярость. Она ударила кулаком по старому зеркалу, углы которого давно отвалились от рамки. Стекло треснуло, посыпались осколки. Один порезал ей кожу. Она села на край ванной, заплаканная, обессиленная, тяжело дыша сквозь слёзы, убирая стекло из ладони. Всё болело. Тело, разум, сама она — целиком. Но в этот короткий момент ей стало легче. Потому что хоть что-то наконец болело снаружи. Соня медленно побрела в комнату, как на автопилоте, не думая, не ощущая больше страха — он будто растворился вместе с истерикой. Осталась только пустота и тупая усталость, налитая в каждую мышцу. Нащупала выключатель. Щёлк. Свет резанул по глазам, но она не моргнула. Просто стояла посреди комнаты, как чужая. Словно гость в давно заброшенном доме. Зеркало на дверце шкафа отразило её — настоящую. Без прикрас. Помады не осталось даже следа, лицо было бледным, с синими мешками под глазами. Тушь — растеклась, оставив тени под веками. Волосы — растрёпаны, спутаны, местами влажные. Колготки порваны на коленях и лодыжках, как после побега. А пальцы… костяшки пальцев были покрыты запекшейся кровью. Взгляд скользнул по дверце шкафа. Там — всё, что когда-то что-то значило. Фотографии. Рисунки. Чёрное море. Киса. Их глупые селфи. Рваные билеты. Надписи фломастером, сделанные когда-то в полудрёме. Без колебаний она рванула руку вперёд. Хруст. Шорох бумаги. Одно за другим — снимки, листочки, клочки воспоминаний — полетели в ближайшую урну. Она не смотрела. Просто срывала и бросала, срывала и бросала. Потом стояла, глядя в пустую дверь шкафа, где остались только следы от скотча и выцветшие прямоугольники. Она развернулась и, не снимая ни одежды, ни обуви, буквально рухнула на диван. Спиной. Раскинув руки. Пусть будет так. Просто тишина. Глаза закрылись почти сразу. Мир, где всё болит — исчез. Осталась только тьма. И в ней — ни Кисы, ни Сергея, ни моря, ни нового года.  Пока.