empty

Сердце до сих пор бешено колотилось, так и наровясь выпрыгнуть из груди. Эва спрятала украденную мантию в цветочный горшок и сейчас сидела, зарывшись руками в волосы, и пыталась успокоить нервы. «Исфет, надо бы и мне найти настойку Дии», — с этими словами девушка встала, но вдруг в тишине комнаты раздался стук в дверь. — Эвтида, открой, — мужчина говорил серьезно и холодно, Эва поняла для чего он пришел. Неспеша она встала, делая вид будто готовилась ко сну и вовсе не она была в его доме пол часа назад. — Чем обязана, господин, — нотки сарказма отчётливо слышались в ее голосе: она даже не пыталась их скрыть. Сердце мгновенно затрепетало: так было всегда рядом с ним. Когда же это началось? В тот день, когда они столкнулись в переулке? Или в тот, когда она увидела его с балкона. Не такой как все: белые волосы, что были вопиющей странностью для жителей Египта, очень высокий рост — будто бог в земном обличии, а главное — опасность, которая ощущалась каждым миллиметром кожи, каждой фиброй души. Опасный — вот как бы его могла описать Эва. Но что-то в нем несомненно привлекало, заманивало, словно паук бабочек в расставленные сети. И, кажется, это было взаимно. Холодные взгляды, что словно ножи так жадно вгрызались в ее тело, невидимая сила, что постоянно сталкивала их вместе, они будто бы были связаны, и Эва не могла этого объяснить. Она боялась его, но в то же время слепо тянулась, как мотылек тянется к пламени, и оно, как известно всем, в итоге безжалостно его сжигает. — Была у меня в доме? — больше звучит как утверждение, нежели вопрос. Амен без приглашения входит в дом, обходя девушку. Открывает сундук, перебирая там все вещи, заглядывает под кровать, открывает ящики, проверяет стол. Абсолютно ничего. — Что за осмотр, господин эпистат, — уперла руки в бока и с негодованием подняла бровь. — Ты.украла.свою.тряпку.Эвтида, — ее имя он произнес так, как было свойственно только ему: с лёгкой насмешкой, ощущаемым превосходством над хрупкой девушкой. — Не крала я ничего, — уже начинала закипать Эвтида. С чего он вдруг взял. Уж больно хотелось ей выслушать от него прямые обвинения. — Не шути со мной. — А иначе? — с насмешкой говорит она, и тут же оказывается прижата к стене. Чужая рука плотно обвилась вокруг шеи, но не перекрывала доступ к кислороду, а лишь удерживала девушку на месте. Ужас промелькнул в девичьих глазах: сейчас его превосходство ощущалось как никогда. — Глупая, маленькая, непослушная Неферут. Как же ты не понимаешь, — опускает голову к ее шее, шумно втягивая запах шафрана и жасмина с ложбинки на ключице. Вторую руку он запускает в ее кудрявые волосы, оттягивая голову чуть назад. Она смотрит в его глаза, совершенно не понимая, что сейчас происходит. Кажется, не одна она ждала этого момента. Девушка чувствует чужое ровное дыхание на своих губах, опускает руку на мужское плечо, с силой сжимая. Для него это равносильно комариному укусу, но она пытается вернуть ему хоть толику той боли, что причинял он ей. Своим холодом, недоверием, обвинениями. Но ей даже нравилась его жестокость, чувство, что никто кроме него не сможет с ней так обращаться, ей нравилось быть слабой в его руках. Эва поддается вперёд, первая делая этот шаг навстречу бездне: бездне, которая неизменно поглотит ее. Мягкие малиновые губы сплетаются с чужими обескровленными, и девушка чувствует, что это то, что должно было происходить. Она, безвольной куклой обвисшая в его руках и прижатая к холодной стене, его губы, о которых она стеснялась даже думать, сейчас так рьяно целовали ее. Он боялся причинить ей боль. Когда это все началось? Может, когда он принял ее за проститутку, а она в ответ лишь пустила колкость, мол, так интересуется, потому что хочет к себе взять? «Безумно хочу», — признался себе в ту же секунду Амен. Или тогда в колеснице, когда поймал ее, впервые прикасаясь к смуглой, медовой коже, понимая, что это становится зависимостью. У Амена было больше чем просто симпатия. Желание защищать, быть рядом, может даже любить? А полюбит ли кто-то столь ужасного монстра, о жестокости которого известно всем в Египте? Но… Но всегда было одно но… Он знал ее секрет. — Думаешь умнее всех, проворачиваешь все у меня под носом, ходишь по краю ножа, не догадываясь, — что я обо всем знаю, — добавляет шепотом и чувствует, как тело в его руках деревянеет. Девушка отшатывается, глядя на него словно загнанная в тупик лань на кровожадного тигра. Не может быть. Он знал. — Где вещи, Эвтида? — твердо произнес он, не понимая, как весь чужой мир за секунду порушился прямо на его глазах. — В горшке, — таить было уже нечего. Он бы камня на камне не оставил, но нашел бы то, что хотел. Теперь не спрятаться, не уйти, не притвориться. Девушка оседает на пол, глаза наполняет влага. Эпистат неспешно подходит к подоконнику, будто бы умоляя высшие силы убрать оттуда эти вещи. Вдруг это не правда. Страшный сон и они смогут быть вместе. Но увы, почва высыпана, а мертвое растение лежит на ковре. Мантия… Черный кусок тряпки, который только что разрушил две судьбы. — Исфет! — кричит эпистат, с силой швыряя горшок о стену. Тот, рассыпаясь на мелкие осколки, оставляет видимую трещину в стене. Оба были опустошены. Все мечты, надежды, чувства — все сгорело в этом пожаре. Эва просто смотрит в пустоту, куда-то за мужчиной, понимая, что это конец. На звук разбившегося горшка в дом прибежал Тизан. — Я слышал шум, — обращается он к девушке, а после видит Амена. — Амен? — спрашивает он, чувствуя раздирающую сердце атмосферу а комнате. — Не буду марать руки о такую как ты. Тизан, уведи ее, — обращаясь к ней, отворачивается мужчина, желая покинуть дом. Второй охотник остановился, не смея поднять взгляд на эпистата. Приговор был вынесен. Обжалование невозможно. Тизан подошёл, аккуратно подняв обессиленную девушку с пола, сжимая ее кисти сзади. — Так просто уйдешь, — не стесняясь своей слабости перед Тизаном, срывает голос Эва. — Не ври, что не чувствуешь того же, что и я. Не ври, что тебе все равно! Я знаю, что это не так, — голос ее дрожал от слез, а перед глазами все смазывалось. Он не оборачивается. Лишь блеск в уголке его глаз говорит о разорванной в клочья душе. 〖Слухи ещё долго будут говорить о невиданной слабости эпистата, что побоялся убить шезму, позволяя сделать это другому. Но слухи остаются слухами, ведь убил ее именно он〗