𝐛𝐞𝐧𝐞𝐚𝐭𝐡 𝐭𝐡𝐞 𝐞𝐚𝐫𝐭𝐡 𝐨𝐮𝐫 𝐡𝐞𝐚𝐫𝐭𝐬

[ʜᴏᴡ ɪ ᴡᴀɴᴛ ᴛᴏ ᴅᴇᴠᴏᴜʀ ʏᴏᴜ]

«тебе нельзя» «нельзя» «выходить за пределы» «пределы нашего» «нашего» «поселения» — «они…они тебя сожрут», — Чонгук удивлённо останавливается посреди улицы, слыша шёпот этот жуткий. Послышалось же, да? Он растерянно рассматривает вокруг себя дома деревянные, в окнах которых только тьма. Все уже давно спят, только он один бродит улицами поселения, ища кошку соседской бабушки. Боится, что замёрзнет ночью бедное животное. Что от голода или жажды умереть может. Что одиноким клубочком где-то расположилось, забыв дорогу домой. Чонгук просто хочет помочь. Не впервые нарушает комендантский час, но ощущает внутри странное что-то. Чутье? —… сожрут? — повторяет неуверенно, вдыхая ночной воздух прохладный. Наверняка сам себя накрутил, что слышится теперь всякое. Кто его сожрать сможет, если поселение их закрыто полностью. Даже небо скрыто куполом деревянным. Чонгук знает лишь со слов той же бабушки соседской о мире внешнем. Совсем немного знает. Что небо — холст огромный, который над людьми свисает. Весь в голубой краске с каплей злата, что тепло дарить должно. Чонгук… Знает лишь сказки и только. Прячет нос красный в шарф зелёный, продолжая нарезать круги вокруг домов соседей. — Искорка, — заглядывает в один из тёмных проулков Чон, дыша на пальцы рук, чтоб хоть как-то согреться. — где же ты, ну… Иско…рка? В конце проулка что-то двигалось. Едва заметная тень. Кошка? Была ли Искорка такой большой или это снова проделки мозга? Чонгук осторожно вытягивает из кармана куртки несколько кусочков колбасы, начиная шмыгать носом. Как же холодно… — Искорка, — садится на корточки, но не удерживает равновесие, сваливаясь задницей на плиты деревянные. Влажные плиты деревянные. Будто в жидкости какой-то. Чонгук почему-то сразу понимает, что… — Мяяяу, — соседская кошка появляется рядом, нюхая Чона ладонь заинтересованно. Учуяла колбасу. А Чонгук всё никак не может оторвать взгляд от трупа в луже крови свежей, что не заметил сразу. От трупа соседской бабушки, которая всё это время и двигалась в конце проулка, пытаясь неуклюже ползти к Чону. Чонгук так же неуклюже поднимается на ноги, которые его совсем не слушаются, хватает Искорку и, цепляясь за стены, начинает бежать. Бежать, бежать, бежать, слыша лишь жуткую тишину в ушах. А перед глазами всё в кляксах из-за слез горячих. Это невозможно. Невозможно же, да? Так какого черта бабуля Чхве с оторванной головой лежит в своей же крови и двигается? Где чёртовы смотрители, что следят за порядком днем и ночью? Крик Чонгук слышит, когда он уже совсем рядом с домом старосты. Женский крик. Полный отчаяния. Боли. Ужаса. Страха. Неверия. Чон ещё надеялся, что можно спастись. Предупредить старосту, смотрителей и всех в поселении, что должны были спать в своих закрытых на все замки деревянных домах. Что были в безопасности хоть какой-то. Не были. «зараза просочилась в их тела уже давно» «им многое не надо — лишь плоть и кровь живых» «они тебя сожрут» «сожрут» «сожрут» «сож» —…рут, — с дрожью в голосе шепчет Чон, крепче кошку к себе прижимая. Он ощущает в глотке комок из слёз, который дышать не позволяет. Видит тени в окнах домов. Брызги крови на стекле. Слышит крики. Вопли. Понимает, что…ни-че-го не понимает. А когда осторожно заглядывает в окна старосты дома, чувствуя покалывание в кончиках пальцев рук, чертовски удивляется, потому что… никого нет. Чонгук пытается логично мыслить. Пытается прислушаться и рассмотреть получше. Староста же не спит? Он точно должен был услышать шум этот. Точно должен знать, что делать и как спасти людей и их поселение. Чонгук даже стучит в дверь и окна. Настолько невнимательным становится, что не замечает, как из домов начинают выходить, ломая двери и окна… мертвецы живые. Зато Искорка недовольно мычит, отвлекая Чонгука от проблем насущных. Намекая на орду не очень дружелюбных соседей, которые пока ориентировались в пространстве так себе. И был шанс убежать. Чонгук бежит. Просто бежит. Спасается чёртовым бегством вместо того, чтобы помочь тем, кто ещё жив. Эгоистично заставляет себя не слышать, не видеть, чтобы потом хотя бы не мучиться кошмарами. Ради того, чтобы это «потом» реально было. Знает, что выход лишь один. Знает, что уж там его точно только смерть и ждёт. Знает, что…выбора нет, когда взламывает деревянный люк подземный, сразу же закрывая его за собой, и карабкаться начинает с помощью лесенки прогнившей вниз. В сплошную тьму туннеля. Подземными туннелями детей вечно взрослые пугали. Говорили, что монстры живут. Что зараза всякая в воздухе витает. Что безопасно только внутри поселения. Бабуля Чхве же рассказывала, что во внешний мир попасть можно, если хорошенько туннелями побродить. Ещё одна сказка, в которую Чонгук тайно ото всех верил. Потому что сколько себя помнит, а всегда был не таким, как все. Да, у него не было родителей или как таковой семьи, кроме соседской бабули, что присматривала за ним с самого детства. Но он постоянно спрашивал то, что знать не должен. Что тайной было. И никак не мог понять, чего же они прячутся от мира внешнего в поселении закрытом. Насколько же страшен мир этот внешний, что люди даже и близко не думали назад возвратиться хоть когда-нибудь? Существует ли он в принципе? Теперь же он понимал, что за зараза и что за монстры. Громко шагал сквозь тьму, шмыгая носом. Цеплялся отчаянно за стены каменные, раня руку. Искорка же послушно урчала у него на груди, согревая. Страшно. Как же страшно понимать, что вокруг тебя неизвестно что и кто. Что сверху над тобой умирают те, с кем ты прожил всю жизнь. Те, кого ты знал и которые знали тебя. Те, кто никак не собирались заканчивать свою жизнь вот так… горько и пугающе жалко. Как же… Холодно. Так странно холодно. В поселении всегда было тепло и холод этот, что Чонгука преследует везде, становился причиной абсурдных мыслей. А если он тоже заразился? Дойдёт ли до конца туннеля? Найдёт ли выход в сказочный внешний мир, где только разруха, мертвецы живые и зараза? Или нужно было остаться в поселении и… умереть, как и все? — Неужели… — Чонгук удивлённо замер, видя перед собой тупик. Одна лишь бесформенная куча чего-то. Только вот…от неё несло чем-то странным. Смрадом… мертвечины? — Нет, нет, нет, — у Чонгука начали дрожать руки от страха. От мысли, что всё это… люди. Мёртвые люди. Трупы. Или живые? Живые трупы? Чонгук крепко-крепко прижимает к груди Искорку, ощущая, что он больше не может. Не может. Не может. Не может. Не… — Один, два, три, — громким эхом. И на кучу сразу же ещё три тела падают откуда-то сверху. Сверху. Сверху? Чонгук на одних только инстинктах начинает лезть по трупам вверх, не думая ни о чем. Только о том, что где-то там есть люди. Живые люди. Что он не один. Что есть шанс… спастись, да? И когда он весь испачканный в крови и останках человеческих вылезает из люка. Совсем другого люка. Металлического и кем-то случайно, но так удачно не закрытым. В этот именно момент Чонгук в отчаянном порыве радости обнимает Искорку, не замечая над головой холст огромный. Весь в белой краске с каплей злата, что тепло совсем не дарит, ибо зима же. «тебе нельзя» «нельзя» «выходить за пределы» «пределы нашего» «нашего» «поселения» «они тебя» — Замёрз? — Чонгук испуганно дёргается в сторону, когда Тэхён едва прикасается к его щеке своими холодными пальцами. Прячется в куче одеял, закрывая глаза в попытке уснуть. Ощущая стыд за свое поведение и такую реакцию, но… Чонгук никак не привыкнет к тому, что…о нем заботится чёртов мертвец. Живой мертвец, что спас от своих собратьев той холодной ночью, когда Чон выбрался во внешний мир. Мир разрухи и вечной войны между выжившими людьми и зомби. Мир, в котором есть небо, солнце и земля. Мир, в котором даже дышится иначе. Мир жизни, хоть вокруг и одна смерть. И Чонгука наверняка либо сожрали бы мертвецы живые, либо убили бы люди, а некоторые даже бы съели. Поэтому Чон никак не может осознать и принять то, что уже дней пять жив только из-за чертового Ким Тэхёна. Чертового зомби. Необычного, но всё равно чертового зомби. И уж тем более не может простить себе то, что постоянно залипает. Залипает на каждую частичку Ким Тэхёна. Чего только стоит вокруг его шеи шов? Чонгук никогда бы не подумал, что шов может быть таким…эстетичным? И эти чертовы тату на руках и вокруг той же шеи? А эта улыбка, когда он рассказывает о том, скольких людей убил за всё это время? Она пугает так же, как и число. Но что-то в нем такое есть, что заставляет Чонгука постоянно удивляться. Удивляться, удивляться и удивляться. Даже сейчас, когда Ким гладит Искорку по голове, мягко улыбаясь. Та урчит под ласками довольно, заставляя Чонгука завидовать кошке. Серьёзно? Завидовать? Кошке? — Голоден? — замечает Тэхён, что мальчишка его на заднем сидении уже проснулся. Сидит весь такой уютный и сонный, недовольно хмуря брови. Очаровательный человечек. Таких только сожрать побыстрей и хочется. — Ммм, — кивает, неловко пряча красный нос в одеяло тёплое, что Тэхён откуда-то принёс для своего мальчика. В машине тепло, поэтому нос его покраснел совсем не из-за холода. А из-за… Тэхён оторвался на секунду от дороги и Искорки, что сидела у него на коленях, и привычно зарылся ледяными пальцами в копну сладко пахнущих волос своего человечка. Чонгук не привык, но ему нравится. Ему нравится его зомби. Его живой мертвец. Даже если тот его и сожрёт. Но сожрёт ли?

[ʟᴇᴛ ᴍᴇ ᴅʀɪɴᴋ ᴛʜᴇ ꜱᴡᴇᴇᴛɴᴇꜱꜱ ᴏꜰ ʏᴏᴜʀ ʟɪᴘꜱ]