scarlet

      Руки настойчивым жаром блуждают по тонкому телу: то спускаются к талии, то пересчитывают твёрдые комья позвонков на шее, то ребром оглаживают плечи, потом и вовсе подушечками пальцев по впалости позвоночной линии проходятся. Леа тихо пищит в поцелуй, но отвечает также рьяно и жарко, путаясь пальцами в длинных волосах — её изящные кисти без сожаления стягивают красную резинку, высвобождая шелковистые пряди из плена давления. Нежно массируя кожу головы, они скользят по затылку и темени, дразняще оттягивая на корню волосы — до совсем лёгкого дискомфорта, заставляя Рана чуть уменьшить свой напор. По-кошачьи розовый язычок девушки снизу вверх лижет мужские обкусанные губы, оставляя более чем влажный след на розоватой коже, останавливается аккурат над верхней, пока белые зубы цепко смыкаются на нижней — от этого Хайтани практически рычит, настолько хорошо от её непривычно инициативных ласк. Леа распахивает огромные глаза изумрудно-сапфиро-аметистового цвета — они подведены в лучших традициях двухтысячных, а ресницы, густо покрашенные тушью, мягко подрагивают, но Ран видит только одно: расплескавшееся по всей лепнине зрачков желание — оно вперемешку с нежностью и предвкушением.       Еë тощая спина врезается в холодный кафель стены, но совсем не больно — Ран делает это резко, не жёстко, дразняще. Игра температур, ведь тело у неё после танцев горит жаром — а от небольшой прохлады нежная кожа станет ещё чувствительнее, и реагировать Леа будет острее, чувственнее, отзывчивее. Платье у неё на самой грани с блядским — короткая юбка, еле доходящая до середины бёдер, тонкие бретели, свободный вырез и голая спина. На ногах — белые чулки до коленок и странно детские туфли ярко-красного цвета: в них танцевать ей было удобнее и легче. Сегодня вся Леа красная — начиная от носа и губ, заканчивая туфлями, платьем и заколкой во вьющихся прядях. Даже ногти, царапающие кожу шеи — алые.       — Если ты не перестанешь, я возьму тебя прямо здесь, Леа, — срывающимся голосом оповестил её Хайтани. Ладонь требовательным движением смяла ткань платья, задирая практически до белья — остановилась на самой грани, чтобы ненароком не сорваться. — Тебе лучше не провоцировать меня.       — А кто-то говорил, что я против этого? — хлестнул её шёпот по омрачëнному похотью разуму. — Трахни меня прямо здесь, что тебе мешает?       — Алкоголь на тебя плохо действует, Леа. Ты становишься другой.       — Тебе не нравится это? — её ладонь перехватывает его, обвивает точëные фаланги пальцев, притягивая к губам. Она, не отрывая взгляда, щекотит их своим горячим дыханием: — Нам остановиться?       Ран чувствует, как от этого «нам» его тело мучительно напрягается — каждая клеточка просыпается, начинает пульсировать, наливаясь жарким возбуждением — оно, кажется, у него уже вместо крови течёт. Но Куран его запоздалого ответа не ждёт — всё по глазам видит, — обхватывает губами, испачканными в матовой красной помаде, сначала кончики его пальцев. Они стоят за перегородкой последней раковины — в этом клубе они стоят поодаль от туалетов. Любой, кто подойдёт ближе, может их услышать — увидеть вряд ли, но если человек будет в меру пьян или любопытен — вполне.       Зубы стискивают кончик указательного, предельно ласково давя на ногтевую пластину. Неожиданно скользким и быстрым движением втягивают по первого катышка сустава — надкусывают под, посасывая. Влага обильно пачкает его кожу, пока женский язык нежно ласкает подушечку пальца. Парень подаётся ближе, вжимаясь в её таз своими бёдрами, пригвождает спиной к стене, одной рукой сжав тонкую талию до смятой ткани и лёгкой боли; Леа послушно запрокидывает голову, обнажая сияющий алебастр своей шеи. На ней, словно жила в мраморе, заходится ярой пульсацией эстуарий синей венки, — манит прикусить-облизать-изнежить — сухожилия натягиваются тугими струнами, очерчиваются частые кольца гортани. Размыкает губы она совсем немного, чтобы втянуть к указательному пальцу средний. Тёмными кущами фиалковых полей Хайтани наблюдает, как красные мазки её помады обильно пачкают его фаланги, как влажно блестят в редких всполохах клубных огней следы от её слюны, как лихорадочно блестят водянистые глаза — и как её тело трепещет от желания. Мягкие щëки втягиваются, как если бы она делала ему приятно совсем по-другому...       На секунду Ран позволяет себе эту картину — на изнанке век Леа обхватывает своими пухлыми губами его член и смотрит такими же глазами снизу вверх. От этого видения у него чуть было кровь носом не пошла; а не пошла она только из-за того, что вся прилила к паху. Куран всегда на него так действовала, ни сигареты, ни даже экстази не нужны.       Возвращается он в реальность только тогда, когда Леа высвобождает его пальцы из плена своих щёк — длинно лижет их от ладони до самых кончиков, оставляя обильно стекающую слюну, и подносит мужскую руку к его же губам. Ран послушно раскрывает их, повторяя её недавние движения: Леа с горящими глазами сжимает его талию второй рукой, наблюдая, как их слюна смешивается воедино. Терпения у неё слишком мало; не проходит и пятнадцати секунд, как она поспешно тянет его руку вниз, прямо туда, где всё пульсирует прилившей кровью и становится предельно влажным. Подушечки пальцев касаются красной ткани белья — шелковистая ткань, окаймлённая небольшим кружевом — его подарок, между прочим, — и проводят по всей длине: от спрятанного между половыми губами клитора до самого входа, давят через грубый материал, от чего Леа еле заметно дёргается, разводя ноги шире и вскидывая таз вперёд, навстречу ему. Влаги пока ещё мало, поэтому Ран мягко отодвигает полоску с двойным слоем, указательным пальцем раздвигая малые половые губы. Теперь уже влага беспрепятственно сочится из входа с лёгким чавканьем, и одним слитным движением он размазывает её по всей длине, надавливая кончиками на взбухший клитор. Куран крупно вздрагивает, задушенно стонет, ладонями цепляясь за мощную спину, и ткань чёрной рубашки под её пальцами неприятно скользит. Смотрит глаза в глаза, пока внизу у неё набухает сладко-мучительный ком возбуждения, который сейчас достигнет предельных размеров, грозясь разорвать её на клочья. Оставалось только хрипло дышать через рот, соприкасаясь губами и носами — пока его пальцы умело удовлетворяли её.       — У тебя есть презерватив? — спрашивает Леа сиплым голосом после двух минут сладко-мучительной ласки.       — Всегда есть, — одной рукой Ран скользит в карман своих брюк и достаёт сияющий в полумраке квадратик, а другой продолжает ласкать её меж ног. Его лицо небрежно обрамляют длинные двуцветные пряди — Куран ладонью оглаживает левую половину его лица, рассматривая; ей кажется, что никогда ничего прекраснее она не видела. И капризно-изящный изгиб верхней губы, и тонкая косточка прямого носа, и два штриха острых скул, и глаза — густая залежь гиацинта, пронизанного лунным лучом, меж щелей пробивающиеся кустики тёмных фиалок, усыпанные звёздной пыльцой. Девушка застревает где-то между кристалликами, не желая выкарабкиваться. Остаться бы там навсегда — и простуженное до ядра сердце наконец стало полностью тёплым.       На фоне надрывается Леди Гага и Ариана Гранде, пока Леа непослушными пальцами рвёт пакетик с контрацептивом. Кружок весь в ароматной липкой влаге — им нужно с дополнительной смазкой, ведь Леа всегда узкая и тесная для размеров Рана, даже если их последний секс был в душе, перед выходом в клуб. Звякнула пряжка ремня — Куран нетерпеливо прикусила губы, ожидая, когда плотная ткань наконец сползëт с его узкого таза и она сможет натянуть на него этот чёртов презерватив. Тело уже заметно потряхивало от желания — хотелось большего.       Леа справляется в несколько движений — оттягивает крайнюю плоть, обнажая крупную головку члена, быстро раскатывает латекс по всей длине ствола. Теперь была её очередь — она послушно привстала на носочки красных туфель, когда мужские ладони плавленым свинцом легли на её талию и сжали, приподнимая. Таз проехался по его животу, и Леа, раскинув ноги, вжалась в его пах своим, обвивая мощный торс ногами. Если сейчас кто-нибудь пришёл мыть руки, то точно бы увидел не самую пристойную сцену, но это уже не их забота. Выгонят ли их за это из клуба и никогда больше не пустят — какая разница, если сейчас им чертовски хорошо? Юность состоит из таких моментов — сумбурных, неожиданных, страстно-жарких и чувственных. Когда ты молод, тебе позволительно всё. Секс за небольшой панелью между рядом раковин и стеной ещё не самое большое зло, которое можно сотворить.       — Будет больно — скажи, — запальчиво шепчет Ран прямо ей в губы. Смотрит из-под вороха густых короткий ресниц, будто бы в душу заглядывая — Леа была готова на всё, лишь бы он всегда на неё так смотрел. — Мне входить на всю длину?       — Да, — Куран наклоняет голову вниз, утыкается в его лоб своим и обнимает ладонями жилистую шею. — Я хочу тебя всего. Полностью, Ран. Не щади меня.       Все предохранители безбожно сорваны — а ведь и по Леа не скажешь, что она может быть такой нуждающейся, такой жаркой и отзывчивой. А ведь не скажешь, что она на грани с безумием может просить не щадить себя и своë нуждающееся в тепле и любви нутро. Не скажешь, что Леа вообще хочет с ним — обычно у неё постоянная эмоциональная заторможенность, и Ран не винит, не винит её в этом, но когда она становится такой...       Крышу реально сносит. И хочется — на всю длину, вбивая её в эту чёртову стену и ловя сдавленные стоны-всхлипы, обволакивающие его слух пеленой страсти.       Но он, в противовес своим и её желаниям, входит осторожно, лишь на глубину головки. От давления её мышцы податливо расходятся, но всё же немного тесно — организм должен привыкнуть. Леа облизывает губы, дышит часто через рот и из-под полуприкрытых век наблюдает за его лицом — острую линию скулы она лижет, носом проезжаясь по лбу синхронно с первым толчком. Но не успевает девушка привыкнуть, как мужские ладони её таз резко опускают вниз — член так приятно ощущается глубоко внутри, — и перед глазами всполохами мелькают блики удовольствия, совсем немного боли внизу, но её сцеживают эти поцелуи. Ран дышит часто, шумно, загнанно даже, пропуская воздух сквозь плотно сомкнутые зубы. Ему горячо и влажно — его член приятно обхватывают мышцы влагалища, этот жар просачивается даже через материал презерватива.       Первые поступательные движения медленные, но требовательные: Куран выгибается в спине худощавой кошкой, откидывает голову назад, упираясь макушкой в холодную стену. Дыхание Рана оседает на коже ключиц каплями кипятка, щекотит и будоражит, проникает через поры в организм и медленно спускается вниз — туда, где всё сочится влагой и удовольствием. Сквозь музыку не слышно их хриплого дыхания, даже пошлых шлепков и чавканья не различить. Кожа покрывается мурашками, когда горячий язык парня начинает облизывать стрелы ключиц, стремительно приближаясь к комьям косточек на плечах, прикусывая и засасывая — крепко, с явной претензией оставить там алый след лопнувших от давления сосудов-капилляров. Они совсем как эти бутоны роз на её туфельках — прелестные, красивые, густые.       Леа стонет под ритм экспоненциально растущей жажды Рана — захлёбывается собственным голосом, пока хныканье и постанывания смешиваются в скомканые грудные звуки: и парня они невероятно возбуждают. Его пальцы намеренно сжимают девичьи мягкие бёдра до красных следов, которые позже нальются тусклой синевой, намеренно лижет начало рëберной клетки прямо под ключицами, намеренно подгоняет её по стене вверх, заставляя тоненько вскрикивать: таких моментов спонтанной любви у них для смешного мало.       От этого осознания его словно наотмашь бьют металлической битой по голове — Ран изо всех сил смыкает зубы на тонкой плети ключицы, не в силах побороть ударившее по телу хлыстом дикое, практически неконтролируемое возбуждение. Одно спасало его от безрассудства — Леа. Сейчас он трахает её, а не другую. С ней хочешь того или нет, будешь нежен, пусть даже и сбавив стрелку на минимум. Но ему ароматной, бархатистой кожи под губами и зубами совсем недостаточно — носом он ведёт извилистую дорожку до яремной впадины, прибавляя к маршруту язык; и скользит неожиданно вверх, по гортани и челюсти, добираясь до острого подбородка, прикусывает. Куран считывает его желание молниеносно: сама подаётся чуть вниз — и телом, и головой, — насаживаясь на член сильнее, впиваясь в его губы шустрее, чем он сам — от этого Хайтани низко рычит; удовольствие прошибает тело искрящимся током. Целуются они рьяно, неистово, иступленно, фуриозно — болезненный натиск рвёт тонкую кожицу губ, оставляет по всему лицу влажные следы, посылает в челюсть мягкие импульсы боли. Но они не могут оторваться друг от друга — словно сейчас один из них растворится пылью в жаркой атмосфере клуба, забьётся в тонкие швы мраморной плитки стен, попросту расплавится стеклом от этого напора, — но оба стоически его переносят.       Полные губы Леа впитывают привкус выпитого им сайдкара, металлический привкус крови, горечь сигарет — с каждым разом выносить этот едкий аромат всë легче и легче, — и его гортанные стоны, ласкающие её тело сладкой вибрацией и тугими спиралями ощущений. Нос ватой забивает запах секса, пота и выпитых коктейлей. Её мутит, иначе как объяснить тот факт, что они сейчас резонируют с песней Дрейка, которая выжигает ритмом все внутренности и оставляет на подкорке нечто, похожее на сожаление — Куран обожала эту песню, но на танцполе её так и не включили. Зато сейчас, пока в песне отбивают речитатив, они движутся в идеальном синхроне с ним, — и от этого у Леа на лице расплëскивается двойное удовольствие в виде улыбки — Ран еле заметно хмурится, когда губы под его разъезжаются в разные стороны — зубами он хватает пухлую нижнюю губу, оставляя свежую ранку, слизывает выступившую каплями кровь — она сладкая-сладкая, как нектар.       Взгляд у Хайтани откровенно пошлый, жадно-жарко-ждущий, немного рассеянный, подëрнутый поволокой, скользящий по её разгоряченному лицу жадным волком — розовизна румянца отчётливо проступает через слой тонального крема и пудры, даже в скользящих бликах видно её. Вокруг губ, на подбородке и щеках — мазки помады, а в глазах густая темнота. У неё зрачок расширился до максимума, словно она втянула носом дурь и запила текилой, слизав соль с ребра его ладони. Губы умоляюще прошептали:       — Не останавливайся, Ран.       И парень продолжает вбиваться в неё, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи. На тонком полотне кожи — разномастные сосудисто-капиллярные рисунки, сделанные его зубами, дугообразные следы от них же, уже налившиеся кровью, что сейчас своим жаром хотела превзойти ядро звезды и даже поверхность Солнца, мелкая россыпь родинок. Куран подмахивает тазом, податливой лозой гнётся в его сильных руках и стонет-стонет-стонет жарко, мычит, когда его пальцы осторожно касаются пульсирующего бугра. Ран чувствует, как разрядка маячит где-то на горизонте, как чаще и чаще внутри сжимается девушка. Он знает, что женщинам нужно больше времени, но хочет кончить одновременно с ней — это желание словить с ней вечный синхрон пугает до белых мушек перед глазами, жжёт слизистую горло новым накипающим стоном, взрывает в голове все мысли: остаётся лишь голое желание попасть в абсолют их двоих.       Пальцы двигаются напористо, желая отдать больше, чем получить. Леа ощущает это умопомрачительное чувство чистого желания внизу — томящее напряжение, граничащее с лёгким дискомфортом, — получить разрядку. Она знает, что сегодня у неё будет оргазм — бурный, жаркий, до хруста в костях потрясающий. Расслабив всё, кроме ног, Леа откидывает голову назад — перед этим только сбивчиво шепчет его имя. Ждать долго не приходится: удовольствие практически разрывает их обоих одновременно. Леа не чувствует горячую сперму через презерватив, не чувствует ничего, кроме лижущего всё кости наслаждения и неожиданной лёгкости во всём теле. Она выгибается дугой, стонет надрывно-жалобно, скребëт по его загривку ногтями, оставляя неглубокие кровавые борозды. Ран мычит куда-то в изгиб плеча, сминая бархат её кожи губами — мыслей в голове нет, ничего нет, кроме пустоты и одной мысли: Леа. Руки его сжимают тонкую талию, не давая Куран упасть — та всегда была немного слаба после секса, и сейчас напоминала ему пластилиновую фигурку, которая неожиданно оказалась в тепле и тихо таяла от жара.       — Люблю тебя, — хрипло шепчет Леа куда-то ему в нос, губами выжигая впалую щёку. Руками гладит его шею и лицо. — Люблю тебя, Ран.       — Я тебя тоже, — еле слышно в громких звуках музыки, но слишком громко для души Леа. С каждой секундой она чувствует, как расползшиеся по всему сердцу трещины незаметно срастаются, снова делая его целым. И всё — благодаря Рану. Даже этот дикий секс, наполненный чувствами и чуткостью спасает её душу от персонального беспросветного Ада скорби и тоски, непонимания и потерянности.

･༓☾　☽༓･

      Ночной Токио прекрасен в любом своём проявлении. В нём искусно сочетается и стиль, и драйв, и даже традиции. Весь город — словно переплёт из самых разных нитей самых разных цветов и текстур. Невероятное зрелище, которое всегда радовало Леа как в самый первый раз. И высотки, скребущие чернильно-чëрный небосвод, и огни, рябью плывущие по воздуху, и бесконечные линии магазинов с сияющими витринами.       Леа чувствовала, как внутри у неё всё распускается цветами восторга, как дыхание перехватывает от вида на город, как сердце безудержно стучало в груди, готовое расщепить все рëбра в мелкие щепки.       Или это всё из-за Рана? Что же он с ней делает? Почему из-за него одного у неё всё плавится-растекается внутри, млея?       — Тебе настолько нравится ночной Токио? — лениво интересуется Хайтани, цепко хватая её за куртку — аккурат посередине спины. Куран неловко переступает по земле и упирается в его тело плечами. Поднимает голову и поневоле замирает: настолько он красив. Но то, что плещется в глубине его зрачков, не описать никакими словами — это нужно почувствовать, чтобы понять.       — Да. Нравится.       — Странно видеть тебя такой.       — Какой — «такой»?       — Счастливой.       — А...       — Почаще улыбайся, Мола. Так ты ещё красивее.       Леа не успевает ничего сказать в ответ — Хайтани подталкивает её вперёд и сам быстро шагает, намеренно игнорируя её недоумëнный взгляд.       — Но я... Спасибо.       Леа наливается краской — но это не мешает ей крепко перехватить его руку — пальцы переплетаются. Ран тоскливо вздыхает — вредничает:       — Только недолго, у меня рука начинает потеть.       — Но так я не потеряю тебя из виду.       Держи мою руку всегда, — сказал между этих строк Ран.       Всегда, — ответила Леа сияющими глазами.