Часть 1
17 ноября 2025 г., 14:32
— Место добротное, — протянул Паша, глядя в окно. Там стройными вереницами неслись голубые пихты. — Воздух, природа, солнышко греет… И как мы проморгали такую красоту у себя под носом! А ведь стоило только отъехать немного от города… Эх!
Они не так давно в пути. И месяца не прошло с момента, как Аврора покинула родное стойло. Артем фыркает.
Снаружи - необузданная, дикая красота. Травы, ручьи, лес, птицы в высоком чистом небе... То, чего душа требовала двадцать лет, но чего старушка-Москва дать не могла. Он бы хотел запечатлеть в картинах каждый километр железнодорожных путей, только Аврора неслась на всех парах без остановок, не давая насладиться видом даже на секунду.
Артем стоял поодаль от Паши, облокотившись на спинку потертого кресла. В последнее время он частенько буравил его взглядом, следил за каждым движением. Хмурился. Только утро сегодня было особенно приветливое. На ставшую обычной подозрительность не было сил и желания.
Волга на картинках была необъятной. Приволжье — под стать матери. Здесь буйно росла трава — темная, налитая дождевой кровью, здесь дышалось глубоко. Здесь сердце переставало сжиматься от привычной тоски.
По-настоящему здорово.
— Знаешь, — Паша повернулся к Артему, растягиваясь в счастливой улыбке, — Я тут осяду. Место — загляденье: гуляй не хочу, воды-еды вдоволь… Я в детстве мечтал стать рыцарем большой дороги, как Робин Гуд что ли. А тут как в книге прям. Да и вам без меня спокойнее будет, а то ты, вон, скоро дырку во мне просверлишь.
Артем пожал плечами. Ответить было нечего. Только облегченно выдохнуть и оставалось: больше не будет рядом вертеться подозрительный тип, которому даже нож столовый не доверишь — вдруг пырнет?
Паша-то на борт попал по воле случая и, похоже, сам был удивлен не меньше спартанцев. Но хотя бы не жаловался и не просился домой — уже хорошо. Помощником он был отменным, еды требовал по минимуму, спал на полу.
В общем, не докучал.
Его отряд перебили еще в депо, когда поднялась шумиха. Стоило ошалевшим мушкетерам нос к носу столкнуться на платформе у самого поезда, как заорала сирена, и невезучий майор, успевший только открыть рот для приветствия, схлопотал пулю в бок.
И Артем снова его вытащил. Не из петли, но с поля боя — подобрал истекающего кровью коммуниста под руки и затащил в вагон, чудом не наглотавшись свинца самостоятельно.
Сейчас он почти жалеет об этом.
Ну серьезно, Темыч, сколько можно на одни и те же грабли набрасываться с разгону?
Он и на Красной площади помог Паше избежать липких объятий смерти. Каким бы гадом майор ни был, вечных мучений он не заслуживал... Да и не мог рейнджер вот так просто перечеркнуть все хорошее, что их связывало.
Паша был храбрецом, хоть и продажным, и этим заслужил себе одно маленькое прощение.
Но теперь-то какой резон был в этом спасении?
Как-то раз Морозов даже прислал Артему открытку. В отрезанном от мира метрополитене такие артефакты представляли великую ценность — и стоили соответствующе. Аляповатым почерком на картонке было выведено одно слово: «Павел». Такое емкое, мать его, а сколько мыслей в голове рождает…
Потрепанная Эйфелева башня была нехотя приколочена над изголовьем Артемовой кровати, занимая почетное место рядом с такой же от Хантера.
Сейчас сантименты бередили душу похлеще втиснутого под ребра тесака.
В команду Морозов вписался стремительно. Даже Мельник — на что предвзятый человек с тараканами в голове — уже через несколько дней перестал хмурить на коммуниста серьезные глаза, а через полторы недели пожал ему руку. Первым. Сам того не желая, Артем собственноручно убедил полковника, что Пашка неопасен, что он вообще попал к ним случайно и что он, сука, славный малый, только идеология другая. Да, коммуняка, да, не последний человек на Красной линии — но не Иуда.
Рейнджер, как ни бился, не мог сам себе ответить, зачем вообще полез выкапывать похеренную репутацию своего Атоса с помощью наглого пиздежа. Но выкопал же!
Ложь была принята в штыки: очень скоро Паша обзавелся крепкой дружбой в лице Князя и Дамира. Они частенько заседали втроем, изредка к ним присоединялись Идиот или Сэм.
Если не знать всей истории, то можно было подумать, что Морозов в Ордене служил чуть ли не раньше всех.
Но веры красному не было все равно — и это единственное, что успокаивало Артема, ждущего очередной подлянки. Пашу привечали, подпускали в обеденный зал за общий стол и слушали его военные байки, но не жаловали на собраниях и не доверяли караул.
На вопросы о том, что с отрядом делал в Щербинке, майор только отшучивался, мол, дело секретное, разглашению не подлежит. Но потом, млея от приветливости и природного очарования рейнджеров, все же раскололся.
А дело оказалось непростое: после проигранной войны за Д-6 Паша очутился на перепутье. Красная линия, похеренная свинотой-Корбутом, была так истощена и урезана, что каждый день грозился стать днем бойни. А Морозов кто? Морозов мушкетер и своих не бросает, даже если свои творили и продолжают творить страшные вещи.
Он вообще псина верная и будет делать все, что скажут — чувство долга на мозг давит.
Угроза нападения фашистов росла, а запасы человеческого ресурса уменьшались. Бойцов было мало, бойцы были подавлены и страшились расправы. На пике отчаяния действующее руководство решило пойти на «радикальные меры» — какие именно, Морозов не обмолвился.
Артем, думая об этом, все больше склонялся к тому, что дурачки просто решили устроить массовый саботаж всего метрополитена. Чтобы не так одиноко было в голоде и холоде. Один за всех и все за одного. А может, хотели что-то из арсенала Ганзы прихватить — у коммунистов запасы провианта и техники были на нуле.
Так или иначе, Павел с небольшой группой оказались на поверхности закрытой территории. Под грифом «Совершенно секретно».
А потом их ганзовцы, как и Артема с Аней, повязали недалеко от железнодорожных путей. Приволокли на станцию, надавали люлей, чтоб не рыпались — и дальше все понятно: побег, бои, ранение. Отпуск.
А теперь — Волга-матушка. А Пашка не выглядит ни встревоженным, ни отчаявшимся, хотя казалось бы — диверсант. Отправился мир спасать и не вернулся. Умотал на край света прохлаждаться в нетронутых войной степях да пролесках.
Может, он просто понял, что искать его — не доищутся. Так и сгинет в коммунистических архивах любое упоминание славного вояки с большим, но таким избирательным сердцем.
— Точно решил? — интересуется Артем, чувствуя на душе ублюдский булыжник размером с Юпитер, — Мы не вернемся.
— Матерь божья… Ты говорящий что ли? — шутит в ответ Паша, делая округленные глаза, — Ха-ха-ха! Я так давно твой голос не слышал, почитай, уже пару недель… Ох… Да, решил. Меня, понимаешь ли, тянет так на природу, поближе к воде. Хочется впервые в жизни почувствовать себя свободным от долга, от генеральных. От войны. Стар я уже.
От его дурашливого смеха внутри Артема что-то млеет — гаденько так.
— Ты мог бы это делать и здесь.
Морозов косится на рейнджера и вновь отворачивается к окну, теперь уже без улыбки, но так же тепло провожая глазами уносящиеся вдаль черные стволы елей.
— Мог бы.
— Оставайся.
— А зачем? — замечает Паша и жмет плечами, — Я красный — и всегда буду красным, хоть застрелись. Я не ваш товарищ — так, скорее, временный попутчик. Я, может, и не самым лучшим человеком на свете был, когда служил, — он бросает странный взгляд на Артема, — Зато на своем месте. А теперь? Ты-то, вон, спаситель всея Метро, герой, а для меня так вообще личный ангел-хранитель. А я тут как мародер — с волчьим билетом. Не свой. Это не по мне.
— Плевать, — отрезает Артем, — Нам нужны люди в пути. Каждый важен. Даже ты.
Вроде Паша открытый, как книга, — бери да читай. А вроде… Одни обрывки мыслей. Ничего ты по его лицу не поймешь. Наверное, именно поэтому Артем опасается его и тенью слоняется следом, подмечая каждый чих.
Паша стоит неподвижно, глядя куда-то в потолок.
— Скучать, что ли, будешь?
— Не знаю, — честно отзывается Артем, удивляясь собственной смелости, — В прошлый раз скучал.
Он вспоминает, как его приковали к пыточной дыбе на Площади революции, как Москвин сломал ему нос. Как он отчаянно бежал по заброшенным тоннелям, догоняя группу Павла. Как прожил маленькую жизнь внутри катакомб, но ни на секунду не забывал лица мушкетера, которого искренне возненавидел. И как этот мушкетер почему-то не пристрелил его, когда была возможность.
А сейчас вот стоит рядом. Удивленно пялится и молчит, и вид у него, как у брошенной собаки.
— Вот это да… Знаешь, Темыч, — спустя долгую, мучительную паузу усмехается майор, по-армейски выпрямляя спину, — Вот никогда бы не подумал, что моей главной слабостью окажется твое неудержимое красноречие!
За ужином Паша чаще обычного останавливает взгляд на рейнджере — и в глазах его теплота, которую он хранил для хвойных лесов и журчания талой воды.
А Волга выплюнула их на дальнюю дорогу и отпустила с миром.
***
Пустыня кажется бесконечной. Песок залепляет раздраженные глаза, щиплется, расчесывает кожу, а жара отравляет привыкший к морозам экипаж. Вот что следовало бы называть «горячей точкой». Это реально сложно пережить даже крепким бойцам вроде Степана. И все в ужасе от этого. Все. Кроме, сука, Павла Морозова. Он впервые на памяти Артема стягивает бессменную танкистскую дубленку, оставаясь в одной матроске, и каждый рассвет встречает на носу поезда, подставив лицо ветру. Кажется, он лишь ласково его гладит, песок облетает стороной, а солнце не припекает, а выцеловывает затылок. Эта вселенская несправедливость давит на приветливость даже обычно веселого Князя, который в жаркие часы превращается в ком злой кусачей безнадеги. Засуха никому не идет на пользу. Пить нечего, еды осталось не так много, топливо стремительно сгорает на углях. Остановку планируют на полдень, и Мельник, распорядившись с заданиями, отправляет Артема исследовать запад пустыни. Но пока Аврора мчится по занесенным песком рельсам, а солнце только-только выныривает из-за желтых скал, обдавая небо нежным лиловым сиянием. Последние безмятежные часы. — Я вот что думаю, Темыч, — бормочет Паша, всем корпусом налегая на перила и глядя на шпалы, уносящиеся под дно локомотива, — Здесь хочу остаться навсегда. — Опять, — тут же недовольно прерывает его рейнджер, стоящий рядом, плечом к плечу, и лениво курящий самокрутку, — Прекращай. — Ага, щаз, — соглашается майор, щурясь от ветра, и не прекращает, — Приятно здесь. Если воды раздобыть да хату обустроить под землей, то вообще рай! — Сюда только помирать и приедешь, — ворчит Артем, отворачиваясь от затененной пустыни к прокопченной трубе паровоза, и выплевывает в воздух облачко вонючего дыма, — Ты обещал остаться. — Я на Волге обещал, а здесь — Каспийское море. Море, Темыч! — Соль засохшая да дюны, а не море. Паша смотрит на него, как на придурка, улыбается во все тридцать два и треплет по плечу: — Ничего ты не понимаешь, дурень… Это целый новый мир, — он выхватывает из пальцев рейнджера папиросу и глубоко затягивается. Морщится. — Уф, дрянь какая! Из чего ее только накрутили… — Бог знает, — отвечает Артем, лениво подставляя затылок рассветным лучам, — Зубы не заговаривай. Не уйдешь ты никуда, пока мы все не разведаем. Оставайся с Катей и Настеной. А потом, если окажется, что безопасно, хоть в пролив иди топиться. — Я у полковника вашего поинтересуюсь, чем мне заняться, — пропустив мимо ушей колкие слова, тянет Морозов, кидая бычок за борт, — Вдруг он смилостивится и отправит прикрывать твой тыл. — Не отправит. — А почему нет? Мы единственные члены экипажа, все еще уверенно стоящие на ногах. Я, конечно, не сомневаюсь, что ты спецназ высшего уровня и при любом раскладе затащишь, но когда друг рядом — всяко сподручнее же. Артем переводит взгляд на светлеющее небо, поблескивающее песочной желтизной. Вздыхает. — Да, сподручнее, — он делает несколько шагов, будто собираясь уйти без прощаний, но стопорится и говорит тихо, чтобы даже коршуны над головой не слышали, — Только ты мне не друг.***
*** Паша исчезает. Будто сквозь землю проваливается, только если бы такое реально произошло, дозорный сразу бы поднял тревогу. А тут — тишина. Только верный калаш вместе с хозяином пропал. И больше — ничего. Артем проклинает себя за бесхребетность и сучью натуру. Сколько он себя помнит, никогда не замечал такой глубинной злобы, пережевывающей сердце в медленной, нарастающей пытке. И дело даже не в том, что он, не сдержав жестокий порыв, побередил майорову душу зубами — он когда эту фразу глупую выплюнул, у Паши аж кровь от лица отлила. Дело в том, что это были его последние слова перед тем, как Морозов усвистал с борта. Куда пропал, где теперь находится и нужно ли идти спасать — загадка. Переборщил ты, Темыч, с попытками отыграться. А ведь малыш-Черный на своем примере показал, что прощения достоин каждый человек, будь то отъявленный гаденыш или заложник ситуации. Разве мало было этого урока? Разве Артем похож на тугодума, до которого с первого раза не доходит? Но рядом с Пашей все предохранители в башке сносит равно как и умение здраво мыслить. — Не переживай, найдется твой дружок, — пытается успокоить его Ермак, но даже его уравновешенности, клубящейся вокруг осязаемым кольцом, не хватает, — Может, решил за водой смотаться… Или местность осмотреть… Кто его знает. Артем только кивает. На большее не достает смелости. Он сам виноват, что Морозов ушел. Сам несколько часов назад лично в лицо ему рявкнул, хотя и знал — душой знал, — что сердце коммуняцкое перестало однозначно принадлежать Красной линии еще на болотах Волги. И что предвзятость, с которой он косился на майора все это время, неоправданная и ублюдская. Паша же человек, в конце концов. А человеку свойственно меняться, исправлять ошибки и учиться на них же, становясь лучше. Кто, как не рейнджер, должен знать это лучше всех на свете? Но в этот раз он, видимо, забыл, что мир вокруг, вообще-то, реальный, а слова имеют вес. Даже если сказаны на эмоциях. Даже если пропитаны очевидной ложью. Артем, на ходу застегивая портупею на груди, мчится по длинным вагонам. Легкие скрипят от сухости вокруг, да и солнце полуденное палит по земле с ужасающей силой. Идти сейчас искать Морозова — самоубийство чистой воды. А ведь он мог просто уйти, как хотел. Отправиться на поиски лучшей жизни — строить шалаш, искать провизию и жить. Мог просто собраться под шумок и оставить их навсегда, не взяв с собой ничего, кроме собственного автомата. Но верить в это отчаянно не хочется, потому что стоит Артему лишь допустить такую мысль, как руки заходятся мелкой дрожью, а к горлу подкатывает твердый болезненный ком. Нет. Паша не такой человек, который бы просто растворился в воздухе, никому ничего не сказав. Он даже в миг предательства в Театре речи задвигал ого-го какие, а теперь, когда история достигает кульминации… Бред, не ушел бы он просто так. А если все же пропал, то вариант один: он где-то шляется неподалеку, и, может быть, если поторопиться, Артем быстро найдет его и сможет все исправить. Извиниться даже. На вопрос «А зачем тебе это вообще надо, млять? Сам же хотел от него избавиться.» внутренний голос тактично молчит. Вина вцепляется в глотку бешеной собакой и не отпускает. С тяжелым сердцем Артем подхватывает с постамента тихарь, на ходу проверяя обойму, и спешит к выходу. Чудом пробегает мимо главной рубки под носом Мельника, салютует несущему караул Сэму и… — Куда спешишь, Артемыч? — окликивает его Крест, сидящий на ящике около лагеря и чистящий инструменты, — Погоня, чоль? — Павел пропал, — неохотно отзывается рейнджер, надеясь поскорее смыться, но уже поздно — на голос из лачуги выплывает Князь: — Он не пропал, — тяжело выдыхает он, борясь с сухостью в глотке, — Он пошел осмотреть окрестности к востоку от нас. Взял. Автомат свой. И ушел. Сказал, к ночи вернется. — Ты чего подорвался, паря? — недовольно оглядывая рейнджера, спрашивает Крест, и Артем уже готовится по-тихому улизнуть, но Игорь вновь обращается к нему: — Темыч, плюнь на это дело, с разведкой Мороз и сам справится. — С какой разведкой? — раздается голос Мельника со стороны носа поезда, и Артему остается только потупить глаза, устало ожидая конца перепалки, — Павел ушел на разведку без моего ведома? — Ну, он же не в подчинении Ордена… — пытается оправдать друга Игорь, но его жестко прерывают: — Без разницы, кто он — коммунист или спартанец. На этом борту я отвечаю за всех вас, и ради общей безопасности своевольничать не положено! Навлечет еще, бабай, беду на наши головы… — Святослав Константинович, да ладно вам… Он же не за красивые глаза звание майора оттяпал! — Отставить пререкания! — рявкает полковник, но тут уже Крест вступается за Пашу. — А я с Игорьком соглашусь, — он откладывает начищенную киянку в пенал и закуривает, — Пашок крепкий малый, не попадетси. Они продолжают перепалку уже втроем, а Артему ничего не остается кроме гадкого бездействия. Он стоит, заслоняя глаза от солнца ладонью, и замотанно смотрит на разворачивающуюся брань, думая лишь о том, как бы не случилось чего с взбалмошным коммунистом. Он хоть и боец умелый, но… Что-то на сердце скребет. Предчувствие какое-то недоброе. И так бы и не смог рейнджер никуда пойти, если бы не Анна. Она тихой кошкой вырастает за спиной Мельника, успокаивающе положив руку на его плечо, и говорит, будто ставя точку в дурацкой потасовке: — Что вы, ребята, вообще обсуждаете? Тут и думать нечего — Павла Игоревича надо немедленно вернуть на борт. Нам, конечно, знание местности не помешает, но папа прав — соваться в незнакомые земли в одиночку чревато печальными последствиями. А Артем оказался прозорливее всех вас, раз уже собрался идти за ним, а вы ему только палки в колеса суете почем зря. Артем смотрит на подругу таким благодарным взглядом, что Аня расцветает в обезоруживающей улыбке, от которой Мельник лишь закатывает глаза и уже тише говорит: — Ладно… Ладно. Артем, дуй за товарищем — и бегом тащи его назад. Еще не хватало вам в плен к местным попасть. До ночи, надеюсь, управишься. — Я с тобой пойду! — порывается было Князь, но полковник поднимает руку, пресекая любые попытки юного рейнджера покинуть лагерь, — Блин… Удачи тогда. — Иди, Артем. В добрый путь. Артем машет им, жмет руку Сэму и черной точкой расплывается между горячих дюн. Его никто больше не останавливает. *** На корабле, валяющемся бездушным куском прошлого на голом песке, темно и душно. Артем находит это место уже к вечеру, когда солнце, сожранное раззявленными вершинами дальних скал, перестает шпарить уставшую землю. Легкий холодок оживляет, придавая сил, но надежды с каждым часом все меньше. Он полдня пробегал по бескрайней пустыне. Он осмотрел все, что мог осмотреть, отстрелял всех, кого мог отстрелять, несколько раз возвращался к поезду в попытке отыскать знакомые следы. Ничего. Вообще. Только ветер гонит колючий песок в лицо да перекати-поле, играя в догонялки, носятся туда-сюда. А майора и след простыл. Отчаяние грызет душу, трет грудину наждачкой, и от этого чувства хочется сбежать подальше. Но от себя не сбежишь. И вот теперь он здесь — забирается внутрь разбитого судна, покрытого слоями ржавчины, как броней. Тепло, впитавшееся в старый металл за день, режет кожу, и рейнджер уже через минуту становится мокрым, как озерная крыса. Он ловко скачет по перилам, прячась за ящиками, оглушает несколько бандитов по пути… И снова — ничего. Все, что находится в отсеке с двигателями, — несколько банок тушенки да бак воды, который Артем при всем желании дотащить до Авроры не сможет. Он наполняет порядком иссохшуюся флягу и жадно пьет теплую воду. Потом по привычке забирается наверх, на воздухотрубки вентиляции, и крадется над платформой, как заправский вор. Бандиты — а их человек пятнадцать здесь, не меньше — о чем-то болтают, расслабленные, ничего не поджидающие. Кажется, вот — направь прицел и отстреляй каждую псину по очереди, они все как на ладони, будто кто-то специально расставил так, чтобы было удобнее шмалять в голову. Пятнадцать пуль — и проблема решена. Но что-то руку останавливает. Совесть, наверное… Артем никогда не привыкнет к убийству людей. Он даже со скотиной Метро расправлялся, скрепя сердце, а уж когда цель говорить может, думать, вспоминать… Нет. Слишком жива еще рана, нанесенная маленьким Черным. Слишком сильно чувство вины за массовое убийство его семьи. Рейнджер крадучись добирается до двери в конце зала и каким-то чудом умудряется оглушить несколько человек до того, как поднимается тревога. Сердце бешено колотится о ребра, будто норовя вырваться из плена костей наружу, и Артем грешным делом даже боится, что громкий стук крови в висках выдаст его с потрохами. Но — нет. Он без происшествий точными ударами устраняет караульного за караульным, и вскоре в рубке не остается никого. Рычаг на пульте он поворачивает скорее из любопытства, чем специально. Раздается пронзительный скрип, от которого все нутро Артема леденеет, и спустя секунду тишина прорывается десятком голосов. — Свобода! — Что за хуйня?! — Мен боспын! Я идти домой! — Шухер! Шайтан в рубке! — Атанда, братаны!.. — Вижу козла драного! — раздается где-то сверху, и Артем еле успевает увернуться от прямого выстрела в глаз. Задевает лишь по уху, тут же воспылавшему адским огнем, — Абротник на борту! Обстановка за секунду накаляется, и рейнджер лишь зло мотает головой. Срочно нужно что-то придумать. Стрелять исподтишка, как пресловутый снайпер, не катит — сейчас каждый человек на платформе знает, где он. Можно пробежать, но… Какова вероятность, что первый же пацан, вынырнувший из засады, одним точным ударом отправит его в нокаут? Артем нервно трясет ногой и, решив рискнуть, на карачках ползет из рубки обратно к комнате, остановившись за дверью. Он надеется, что хирургическая точность, с которой он умудряется попадать в головы, и сейчас спасет ему жизнь. Остается лишь ждать, когда разъяренные урюки ворвутся внутрь. Но никто не появляется. Артем несколько секунд через прицел буравит взглядом дверь, и тут до его ушей сквозь крики бандитов и грохот ящиков доносятся выстрелы. «Друг друга, что ли, почистить решили…» — думает он удивленно. А потом слышит знакомый голос, и сердце падает куда-то ниже земли. — Лови маслину, суки! — орет Паша, тут же охая, видимо, от удара в солнышко. — Чмырь обоссаный, — отвечает ему глухой прокуренный голос, — Зевало прикрой! А то, мля, свейку откромсаю! Братва, ищите задохлика, он где-то у кухни зашкерился, падла! Все предохранители срывает наглухо, и Артем во всю прыть бросается вниз по лестнице, на ходу передергивая затвор, и пинает железную дверь сапогом. — Шухер! — доносится совсем рядом, — Вали гада! Артем ловко проскакивает меж ящиков, и за секундную задержку успевает положить сразу двоих рубачей, стоящих вплотную к нему. Глаза застилает пелена гнева, непонятно откуда взявшегося, и в ходе короткой перепалки он без единого промаха всаживает всю обойму по головам растерянных бандитов. Последний, стоящий неподалеку от лежащего на полу Паши, падает на колени и с грохотом откидывает винтовку к стенке. — Сдаюсь!.. Я сдаюсь! Не стреляй, братуха! Артем, тяжело дыша, приближается к Паше, уже не обращая внимания на кровавые лужи вокруг. На майоре живого места нет: на животе след от сапога, несколько синяков на руках и, кажется, кровоточащая скула. Рейнджер садится рядом и взваливает тяжелую голову друга себе на колени, давая ему отдышаться. — О… Темка… — сипло улыбается Морозов и зачем-то гладит его по груди, останавливая ладонь напротив колошматящегося сердца, — А я уж думал… Не придешь… А ты опять меня… Спасаешь… — Пей, — Артем подставляет к его рту флягу, — И молчи. Не трать силы. Попытка нахлебаться свежей воды кончается кашлем. — Кха! Я все думал… Кха-х, что ты меня кинул… Ох! — Паша слабеющей рукой вытирает рот и переводит слипающиеся глаза на лицо рейнджера, и от этого взгляда Артема бросает в крупную дрожь, — А ты все еще лучше меня знаешь, как должен вести себя… Настоящий мушкетер… — Паша! — он трясет майора за плечи, — Не засыпай! Не смей засыпать! Смотри на меня!.. Глаза Паши закрываются. *** — И чтоб больше таких фокусов не было, ясно тебе? — сурово говорит Мельник, когда Катя облегченно отставляет плошку со спиртом, — И себя чуть не угробил, и моего лучшего бойца… Эх, ты! Постыдился бы хоть. Я понимаю, Князь бы отправился искать приключений на свою задницу, но ты-то! Тридцать с гаком лет, а ума, как… — Понял я, товарищ полковник, — отвечает Паша, неосознанно трогая зашитую щеку, — Больше не повторится. Он лежит с перебинтованной ногой и грудью, покоцанный, но живой и даже веселый, и Артем, сидящий неподалеку, не может перестать на него смотреть. Не может вообще глаз оторвать, лишь бы этот тупица снова какую затею не отправился воплощать. В тот момент на корабле, когда Паша отключился, внутри что-то громко оборвалось, и очень не хотелось бы этот опыт повторять. — Надеюсь, что так. А теперь… — Расскажи-ка, — вклинивается Крест вместо Мельника, — куда ходил и как бандюганам попалси. Они-то тебя вона как оприходовали… Смотреть больно! Паша улыбается, замечая, с какой завистью Князь смотрит на его боевые раны, и даже пытается сесть. — Ляг! — испуганно машет руками Катя, — Еще не хватало, чтоб швы разошлись. — Прости, прости, Катюша, — Морозов вздыхает и, поудобнее распластываясь на диване, задумчиво говорит, — Рассказывать нечего! Я расстроен был. Решил, что нужно пройтись — вокруг красоты невиданные! В Москве-то только голые камни и разрушенные здания, тоска да и только… А здесь — жизнь кипит даже в самом пекле. Мне недавно на глаза карта Темкина попалась, на которой было отмечено несколько непроверенных мест неподалеку. Значит, пошел я по шпалам… Сколько же в пустыне зверья опасного, ох! Пока добирался до цели, большая часть патронов улетела на стражей. А может, не они это были — песчаные зверьки какие-то типа шакалов. Ну вот… А потом я увидел отряд, идущий куда-то на север. Я, вы знаете, если постараюсь, шума могу не издавать, но на голой земле где спрячешься-то? Я забыл даже, что мы не в Метро, где полно обломков да дырок. Вот они меня и запалили. И утащили на корабль этот проклятый. Если бы не Темыч, так бы и сидел с поломанным ребром в тухлой камере, где еще с десяток таких же бедолаг от голода помирают. — Ну ты, конечно, везунчик, — удивленно говорит Дамир, — Но безрассудный. Хорошо, что у нас на борту есть личная скорая помощь, — тут он тепло глядит на Артема и улыбается, — Темыч, тебе скоро придется платить зарплату за спасение всего экипажа. — Если не мы, то кто? — с огнем в глазах провозглашает Князь, кивая Артему. — Если не мы, то кто! — подхватывают все остальные. — Да уж… — давит лыбу Паша, глядящий на происходящее снизу вверх, и поворачивается к Кате, — Никогда не привыкну к тому, какие они… — Замечательные? — Ага. *** — Лес этот такой красивый… — задумчиво бормочет Паша, оперевшись на перила и подставляя лицо легкому, свежему ветру, — На лагерь детский похоже. Я как-то раз в далеком детстве был в таком. — Ты снова шарманку свою завел? — Нет. Просто вспоминаю, как когда-то жил нормальной жизнью. Хочется вернуться туда хотя бы на день, знаешь. В лес, на речку, на море, с папой и мамой… — он поворачивается к рейнджеру и подходит ближе, облокачиваясь на бок поезда, — Домой хочется. Тоскливо так, мочи нет. — Ты и так дома, — ворчит Артем, прикрывая ладонью никак не желающую загораться самокрутку, — Вечно сбежать хочешь, будто тебе там медом намазано. Как собака, черт бы тебя побрал. Паша смотрит на него тепло-тепло, как на придурка, а потом усмехается и отворачивается снова к деревьям, летящим мимо. — Может и так. А все равно уйду я от вас, никуда вы не денетесь. Артем, наконец, отрывается от злосчастной папиросы и удивленно смотрит на Морозова. — Ты еще кости все не досрастил, а уже рвешься сбежать. Зря Катя тебя бинтовала, антибиотики колола, ночей не спала? Зря все над твоей постелью корячились, ждали, пока очнешься, пить тебе давали через трубочку?.. Зря я тебя несколько километров на спине тащил ночью? Вот ты, конечно, коммуняка поганый. Совсем не изменился за год, только хуже стал, — вообще чужой заботы не ценишь. Под конец он не может сдержать победной усмешки — делает шаг к майору и перебрасывает руку через его плечи: — Пойми уже, ты свой. Если решишь сбежать, мы всем отрядом попремся за тобой. Передохнем, но найдем. Спарта своих не бро… — Знаешь, — прерывает его Паша, переворачиваясь под его рукой и каким-то образом оказываясь близко-близко к его лицу, — Ты настоящий Д’Артаньян, Темыч. Спасибо тебе. — За что спасибо? — Ну… — ведет рукой Морозов и гасит довольную лыбу, непроизвольно растягивающую рот от уха до уха, — Я в детстве всегда мечтал, чтобы мушкетеры были живыми. И ты стоишь рядом, строишь из себя хер пойми кого. А все равно герой. Столько людей с того света вытащил… — тут он наклоняется еще ближе, хотя кажется, что это физически невозможно, — И меня тоже спас. Артем замирает, как вкопанный, когда чужое дыхание ложится пониже челюсти на кожу. Пульс бешено бьется в сонной артерии, и, кажется, Морозов даже слышит его, потому что усмехается и сообщает: — Смутился, артист? — Это ты виноват, — огрызается Артем, восстанавливая самообладание и сурово зыркая на майора, — И отодвинься уже, мне жар… — Темыч, — второй раз за вечер перебивает его Паша, на что рейнджер хмурится, — Я сейчас такую вещь скажу страшную… — Валяй. — В душу ты мне запал. — Я… — Нет, послушай, — Паша нащупывает его руку и бойко прижимает к своей груди, — Чувствуешь? — Чувствую, что Катя тебя полотенцем по роже оприходует. Аккуратней с ребрами, — он безрезультатно пытается вытащить ладонь из железного хвата, но не получает ответа. Потому опускает глаза на широкую грудь, медленно вздымающиеся при дыхании плечи и ощущает под пальцами еле заметную вибрацию, — Стучит. — Стучит, — соглашается Паша, непонятным взглядом провожая закатное солнце, валящееся между гор, — Давно уже стучит… Его профиль в рыжем свете заката кажется очень молодым, почти юношеским. Некстати в голове всплывает картина их первой встречи, когда еще простой красный вояка Павел лихо прирезал двух фашистов, а потом Артема протащил ураганом по концлагерю и довел по поверхности до… — Было больно. Когда ты меня предал, — ни к селу ни к городу говорит рейнджер, глядя на свою руку, все еще прижатую к твердым мышцам, — Я все это время тебя простить не мог за Театральную. Паша поворачивается к нему, удивленно распахивая глаза и мгновенно мрачнея. — Темыч, это… — Я не мог тебя простить не за то, что ты меня Красной линии сдал, — продолжает Артем, смело поднимая взгляд на чужое лицо и убирая руку, — Но за то, что так умело смог обмануть. Я поверил тогда, что мы товарищи. Поверил, что между нами нет никакой разницы, потому что в конечном счете все люди в Метро — братья. Я считал, что если мы с тобой — идеологические враги — смогли пройти вместе тот огромный путь, прикрывая друг другу тылы, то, может… Может и к черту вся эта вражда пойдет. Я мечтал, что смогу убедить все Метро, что мы не должны воевать друг с другом, что мы одинаковые, что быть вместе лучше, чем порознь. А потом это все разбилось. И я понял кое-что еще. Я понял, что человек — такое же несовершенное божье создание, как и носачи, прячущиеся по тоннелям и грызущие друг другу глотки в отсутствие свежих трупов. И что как бы я ни хотел, мы всегда найдем повод для раздора. В Метро или на поверхности… Я и сам поддался этому, когда перед твоим уходом наговорил тебе лишнего. Я сказал, что ты мне не друг. — Нда… — Паша неловко трет затылок, но Артем и не думает останавливаться, будто в голове снесло несущую плотину. — И в тот момент я действительно думал, что ненавижу тебя. Только вот… Я не могу. Не могу тебя презирать. Каждый раз, когда мы встречались в этой жизни, я хотел тебя прикончить, но в итоге спасал. Я не мушкетер, Паша, я такой же человек, как и ты. И я прощаю тебя за все, что было. А ты… — А тебя прощать и не за что, — заканчивает за него Паша, глядя теперь на рейнджера такими глазами, какими не смотрел на заснеженные вершины великих гор и бескрайние зеленые луга. Поддаваясь какому-то душащему порыву, рвущемуся из груди, Артем тянет его за грудки и упирается лбом в его лоб, застывая мраморным изваянием. — Если ты решишь уйти, — он тяжело сглатывает вставший поперек горла ком, и теплые руки обхватывают его плечи в безмолвном спасении, — Я пойду с тобой. — Мне некуда идти уже, Темыч… — почему-то шепотом говорит Паша, а потом с усилием притягивает рейджера в объятия и выдыхает так тяжело, словно разом сбрасывает с плеч груз столетней вины, — Я дома.
