свара амалы.

свара — санскритское слово, которое обозначает базовые элементы санскрита и индийской классической музыки. в языкознании — звук, тон, ударение. карими глазами амала басу глядит на свое отражение в зеркале, гребнем расчесывает темные волосы, блестящие от дорогих масел. госпожа сидит в комнате, освещаемой несколькими свечами, создающими волшебный, местами гнетущий, полумрак. медленными движениями костлявые руки с не менее исхудавших плечей сбрасывают накидки и платки очень, очень дорогого сари. расшитое золотом и рубинами, фиолетовое сари подчеркивает статус и очень хорошо смотрится на амале. не пересчитать по звездам сколько раз возлюбленный амалы, господин амрит дубей, говорил, как сильно фиолетовый цвет идет его царственной махарани. амала так сильно любит амрита. амала запоминает каждое его слово ей, каждый комплимент, каждую его просьбу. амала развязывает очередную завязку на замысловатом наряде. встает, проходит по комнате взад-вперед, придерживая спадающий почти снятый наряд. снова останавливается перед зеркалом и отпускает ткани. сари цветной блестящей волной падает к её ногам. лицо амалы выражает надменное безразличие. госпожа. госпожа стоит, осматривает свои плечи, голую грудь, подтянутый живот и ввалившиеся бока от недоедания. госпожа сама решит, когда нужно поесть. на шее госпожи массивное ожерелье с рубинами, на руках множество браслетов. амала одета богато, как и стоит быть одетой госпоже басу. ловя взгляд своих же пустых глаз, амала начинает тяжело медленно дышать. вдруг для девушки затихает весь мир. будто одинокая капля, летящая вниз годами, наконец касается водной глади. и шум слабого ветра, и пение цикад исчезают. госпожа басу вздергивает голову, выпячивает глаза. каряя радужка наполняется безумием красного оттенка. амала вскидывает руки, поднимает ноги по очереди, кружится в умалишенных пируэтах. выпучив глаза, высунув язык, госпожа басу ведет яростный танец бога шивы, не замечая бьющих по груди мокрых прядей и висячих деталей огромного ожерелья, болезненно оттягивающих мочки тяжелых серёг, шлепающих по каменному полу мокрых после мытья стоп с длинными ногтями и кольцами на пальцах ног. безумное действие наполняют хлопки напряженных ладоней, дикие первобытные крики, элементы, которые амала не в приступе безумия никогда бы не повторила. в прыжках и разворотах, во вращениях и кувырках, во вскинутых руках и самых необычных и безумных жестах госпожу басу вновь посещает блаженное чувство. ни ночь с любимым мужчиной, ни объятие с братом, последним её родным человеком, ни вкусная еда для сумасшедшей госпожи басу не заменят ощущение единения с богами. и совсем не с теми, перед кем её обязывало кланяться английское общество. в роковую ночь, когда она подняла калидасу по зову махакали, когда с силой и яростью оттянула волосы любимого, когда обрекла его на вечные страдания ударами ритуального клинка, амала кхан по-настоящему стала амалой басу. её слабое, травмированное сознание перешло в новую фазу. как кали-юга сменяется сатья-югой, так и её душа сменила сострадание и доброту на уже такие родные ей безумие и жестокость. амала так любит своего амрита дубея. так любит, что мысли о том, как он захлебывается своей кровью, её возбуждают так же сильно, как и мысли об их сладких танцах под покровом ночи и под шелковыми одеялами. амала в безумном танце подлетает к туалетному столику, будто путник — к долгожданному оазису в пустыне, хватает калидасу, перебрасывает его из руки в руку, заливается громким кашляющим местами смехом, ударяет себя свободной рукой по другому плечу, что веселит обезумевшую еще больше, прыгает кувырком назад, начинает фазы божественного танца ещё с большей яростью. госпожа басу тронулась умом совсем не тогда, когда забрала жизнь любимого по воле жестокой богини. амала басу была такой всегда. просто появилась возможность проявить себя. она никогда себе не признается, что десятки раз в моменты торжества праздника, близости с любимым, веселья и радости, ловила себя на мыслях о смерти, о страданиях. возможно, боги, а может, и сама страдающая душа амрита дубея, смотрят на умалишенную со звездного небосвода с совершенно разными ощущениями. наверняка, матерь кали бы смеялась, шива бы не повел и бровью, амрит бы грустно улыбнулся, мама… мама амалы бы плакала, видя как то, от чего она старалась уберечь дочь, поглотило её с головы до пят. ах, как же госпожа басу желает ощутить вновь руки, взгляды, мысли богов, так отчаянно призываемых к ней этой ночью танцами. в сладкой агонии безумия она готова проводить дни и недели, лишь бы снова услышать зов тьмы.