Отчайная церемония

      Ночная смена в госпитале Конохи — это лотерея. Можно всё время провести в смотровых или, если совсем не повезёт, за операционным столом, вымывая гной из чужих кишок, штопая боевые ранения и пришивая пальцы, отрезанные в пьяной поножовщине. А можно спокойно проспать, потому что бывают ночи, когда ничего не случается, пациенты благополучно и без обострений лежат по палатам, и Шинигами не приходит ни по чью душу. У Богов Смерти, наверное, тоже случаются выходные.       И сегодня как раз выдался счастливый день. Медсёстры собрались в перевязочной, где стабильнее всего ловила сеть, и смотрели по планшету какую-то сверхпопулярную дораму, а Мицуки устроился калачиком на кушетке в ординаторской, носом в стенку. Выключил свет, накрылся халатом, как одеялом, и задремал. До утра было долгих семь часов.       Окно со скрипом распахнулось, одновременно Мицуки обнаружил себя уже сидящим на кушетке, выставляющим скальпель вместо куная и попутно отмечающим знакомую чакру, родной запах и никакого чувства тревоги.       — Боруто? — только и спросил, то ли радостно, то ли устало. — Я полагал, ты на миссии в Танзаку.       — Закруглились пораньше, — Боруто спрыгнул в ординаторскую, закрывая за собой окно и изолируя тёплое помещение от стылого осеннего ветра. — Вернулся домой к ужину, маман тако-ой клубничный торт испекла, закачаешься! Понёс с тобой поделиться, а у тебя дома котяра некормленый и бенто стои́т на столе сиротливо. Ну, думаю, опять забыл взять с собой пожрать.       — У тебя и у твоей матушки мания меня откармливать, — зевнул Мицуки, потирая слипающиеся глаза и спуская ноги на пол. — Всё впустую, у меня ускоренный метаболизм. А Микадзуки, кстати, не голодный, я его покормил перед уходом. Он просто очень хороший актёр и вымогатель еды. И как раз у него в боках всё очень хорошо откладывается.       Боруто деловито поставил на стол контейнер бенто с изображениями фаз Луны, и рядом — картонную коробку, похоже, с куском торта. В груди потеплело. Боруто заботился по-своему, следил за регулярным питанием, которое Мицуки упорно игнорировал. Правда, в такие моменты, как сейчас, не давал выспаться под убаюкивающий свет фонарей с улицы и синюшные блики телевизора, включенного на стене в беззвучном режиме.       — Котяру твоего надо было не Полумесяцем назвать, а Заразой, — подсказал Боруто, усаживаясь на вращающийся стул, пока Мицуки на ощупь искал ступням рабочие сабо и шёл к выключателю. По правде, он и в темноте прекрасно видел Боруто, осунувшегося с дороги, с чуть влажными волосами после ванной, которые даже на улице не успели высохнуть. И слышался от него гель для ду́ша, перекрывающий запах тела, обычно горячий с привкусом пыли. Пока никто не видит, Мицуки облизнулся.       Холодный свет резанул по глазам. Сонливость как рукой сняло, зато можно заставить себя поесть под бдительным присмотром, чтобы попутно налюбоваться на Боруто после недельной разлуки, спросить, как прошло сопровождение оружейника из Танзаку.       По KONOHA-TV крутили очередной сериал. Чёрные силуэты парочки на фоне закатного огня, кажется, целовались. Режиссёры выкручивались кто как мог, обходя цензуру.       Боруто перехватил руку Мицуки, когда тот проходил мимо. Провёл большим пальцем по косточкам запястья. Крутанулся на стуле, перехватывая Мицуки за талию и усаживая верхом себе на колени.       — Мы можем и лучше, — хмыкнул, небрежно косясь на экран. И поцеловал жадно, глубоко, мокро, не давая вдохнуть, покусывая губы, широко проходясь по дёснам, кромке зубов, и Мицуки прижал языком его язык к своему нёбу, чуть отклонил голову, посасывая и выпуская изо рта.       Занятно. И приятно.       Тепло объятий грело щедрым солнцем, поджигая холодную кровь. До мурашек.       Вот только Мицуки съезжал с колен, и пришлось уцепиться одной рукой за плечо Боруто, а второй обхватить шею.       И полностью отпустить себя.       После того, как летом они распробовали интимную близость, Боруто стал смелым и напористым. И целовал так откровенно, что Мицуки плавился до лёгкости в голове, до звёздочек перед глазами, и охотно шёл на поводу.       Вот и сейчас закрытые веки трепещут. Надёжные руки не дают упасть, и как хочется не запаха геля для ду́ша, а кожи Боруто. Тянет стонать и улетать. Боруто мало-мало-мало… Целовать его ещё, забывая дышать…       — Соскучился… — шепнул Боруто.       — Угу… — промычал в ответ Мицуки, ловя трепетное влажное касание в уголок губ. Вроде теорию он изучил, а на практике так и не разобрал, как правильно целоваться, всё получалось само собой. Отлипнуть от Боруто положительно невозможно, но тот вдруг кивнул на стол:       — Поел бы. Худющий, — и руки хозяйски огладили бока под синим спецкостюмом ирьёнина. Когда Боруто успел залезть под одежду?       — Тебе не нравится? — выгнул бровь Мицуки с насмешливым недовольством.       — Мне в тебе всё нравится. Что ты со мной делаешь, невозможный… Лунный свет…       За дверью послышались шаги.       Ой-ёй…       Мицуки насторожился. Медсестра прошла мимо, Мицуки навострил чуткие уши. Пациент из двадцать восьмой палаты попросил таблетку снотворного.       Да уж, если они продолжат в том же духе, весь этаж перебудят. Боруто в принципе не умел быть тихим.       Мицуки текучей змеёй выскользнул из объятий, чинно уселся рядом, смерил взглядом бенто.       — Не то чтобы я голоден… — его организм больше нуждался во сне. А благодаря кое-чьим стараниям и в разрядке тоже. — Спасибо за гостинец, но тебе пора.       — Хоть чаю выпей, — настоял Боруто, чуть раскрасневшийся и отдувающий с глаз отросшую чёлку. Достал из внутреннего кармана куртки термос. — Сам заварил, лучше всего оттеняет приторную клубнику и ваниль торта. Ты ж зелёный любишь, сорт сенча, я добавил облепиху и щепотку корицы, и сок жимолости по дедушкиному рецепту. «Феникс взмывает в осеннее небо».       — Чайные секреты дома Хьюга? — заинтересовался Мицуки, глядя, как Боруто небрежным, но таким цепляющим внимание жестом вешает куртку на спинку стула. По давней привычке в восхищении закусил губу.       — Думаешь, я в этом ни шиша не смыслю? — нахмурился Боруто. — Всё детство в выходные торчал в клановом квартале. Не, ну Орочимару тоже хорош, но и Хьюга не пальцем деланные.       — Никогда не видел тебя на чайной церемонии, — сглотнул Мицуки. Представил. Помотал головой, прекратив представлять. Лучше он позже насладиться этой фантазией, не на службе же!       — Пройдёмте, — Боруто резко вскочил, потянул Мицуки за собой, усадил на кушетку. Поставил перед ним наподобие столика подвернувшуюся под руку толстенную архивную папку с рентгеновскими снимками.       — Эй! — возмутился Мицуки. — Не порть имущество!       — Я и не порчу. Придётся поверить мне на слово, но инфа сотка, температура воды и время заваривания сенча были идеальными, — Боруто плавно опустился на колени чуть в стороне, с термосом в одной руке и отвинченной от него крышкой — в другой. Безупречная осанка, гордый разворот плеч, чётко обрисованные мышцы под футболкой, красивые линии загорелых рук. Мицуки смаковал каждое движение, сам невольно подбираясь. Нет, совершенно непонятно, как можно красиво налить чай из термоса в подобие кружки, но именно это Боруто и проворачивал. Тихий равномерный плеск воды, без брызг и бульканья, несмотря на то, что расстояние между термосом и кружкой медленно увеличивалось. Зелёный чай искрился в свете ламп. Запах с пряной ноткой корицы обволакивал, укутывал в огненное тепло посреди осенней ночи, что властвовала за освещёнными окнами ординаторской. Последняя капля сорвалась с мелодичным звоном в тишине госпиталя, Боруто аккуратно отставил термос и, чуть поклонившись, выпрямив руки, стрелой посылая голубой взгляд со смешинками-солнечными зайчиками, водрузил кружку перед Мицуки.       У родителя определённо имелся свой шарм. Правда, нельзя быть уверенным, что саннин ничего не намешал в чай, и потому невозможно предугадать, чем обернётся тонизирующий или умиротворяющий напиток его авторства.       А в манере Боруто присутствовало что-то яркое, пышущее жизнью, подчёркнутое стремительностью юного воина. И да, безумно сексуальное. Если знать толк в Боруто, а Мицуки знал.       Степенно отпил чая, признавая богатый вкус, пикантную кислинку и мягко-терпкое послевкусие на языке.       — На заданиях ты нас этим не баловал.       — На войне не до расшаркиваний. Я думал, меня ценили за боевые качества.       — Хочу увидеть твою сторону Хьюга, — Мицуки поднёс к лицу кружку, вдыхая аромат. — Ты мне должен чайную церемонию по всем правилам.       — Йэ, забились! — улыбнулся во все тридцать два Боруто. — У тебя дома, в приватной обстановке? Мне обрядиться в фартук на голое тело?       Мицуки поперхнулся.       — Тогда с тебя юката попрозрачнее, покороче, — Боруто мечтательно откинулся назад. — А я какой-нибудь чаец замутю… с афродизиаками мож, а?       — Не опошляй. Корица в твоём «Фениксе, взмывающем в осеннее небо» тоже афродизиак, пусть и в минимальной степени.       — Не нуди. Слушь, давай! Не пробовали ни разу.       Мицуки чуть было не буркнул, что они много чего не пробовали. Он только начал изучать аспекты интимной жизни, а список того, что неплохо бы испытать, набрался немаленький. Но из-за напряжённых графиков редко выпадали совместные вечера, да и в классическом варианте всё протекало более чем неплохо. На столе вообще сногсшибательно, если бы не дурацкий скрип…       — А у вас в больничке ничё из препаратов нету? — допытывался Боруто. — Вы Виагру пациентам не прописываете?       — Вазелин есть, — почему-то рассердился Мицуки. — Как можно, люди тут страдают, мы их му́ки облегчаем, а ты! Зачем тебе стимуляторы, у тебя с эрекцией всё в порядке!       — По приколу.       — Ночь на дворе, все спят, иди домой. И я тоже посплю, — Мицуки встал с кушетки, поставил кружку с недопитым чаем на пол. Затем пожалел стряпню Хинаты-сан, да и Боруто о нём беспокоился, игнорирование со стороны Мицуки будет невежливым. Поэтому достал из тумбочки антисептические салфетки, обработал руки, взял один из двух кусков торта и съел в три укуса, почти не разжёвывая. Глюкоза тут же впрыснула тонуса в кровь.       — Очень вкусно, — промямлил Мицуки, вытирая пальцем с губ белый крем, пока Боруто не сводил с него глаз. — Передай слова восхищения и благодарности Хинате-сан…       — Намёк понял, — повесил голову Боруто. — Нет — так нет.       Стоп, чего именно «нет»?       Боруто тем временем поставил папку с рентгеновскими снимками на место, провёл рукой по волосам, зачёсывая назад, а затем портя горячий жест яростным чесанием в затылке.       — Я думал чутка развеяться, ттебаса… Завтра вечером отбываем на поезде с Металом и Ивабе, разруливать конфликт в Стране Рек… Ну и ладно, если быстро обернёмся, то… Я так-то прям щаз готов… классное средство нашёл, рекламу увидел, правда, оно против запоров, но норм, и нам сгодится. Микроклизма называется, впрыскиваешь один ма-ахонький тюбик и…       Мицуки помотал головой, пытаясь что-то уловить в потоке информации, тихонько позвал:       — Боруто… Мы, кажется, договорились, что тебе это не нужно, я буду пассивом, мне с моей регенерацией не вредно. И тебе нравилось в акти…       — Знаешь, — резко обернулся Боруто, — иногда забегаешься как собака и хочешь уже расслабиться и получать удовольствие! А не ублажать тебя. Тебя ваще хрен заездишь!       Глаза у Мицуки от таких полночных откровений округлялись всё больше и больше. Это его-то хрен заездишь? А когда на том столе он чуть слюнями не задохнулся, потому что Боруто пришло в голову одновременно трахать пальцами его рот? А на полигоне… Нет, бревно можно по-разному эксплуатировать, но подобным образом его точно использовали крайне редко. Немножко экстремально получилось, но и чудесно тоже, хотя локти потом были в занозах, а Мицуки после всех раундов… спаррингов… только при помощи Боруто и дошёл домой!       — С чего ты взял? — всё-таки спросил он, вспомнив статью по психологии, в которой говорилось, что семейные конфликты возникают, когда двое предпочитают копить в себе вместо того, чтобы разговаривать словами.       — Ты почти не стонешь.       — Я привык терпеть молча.       — Терпеть?!       — Я не это хотел сказать! — самым натуральным образом простонал Мицуки. — Например, сейчас… Как не быть тише, когда нас могут услышать? — он даже голос понизил. — Я не хочу, чтобы кто-то знал эту сторону нашей жизни. Не выпячиваю, где, когда, в каких отношениях состою, это только для нас, не для общественности. И не считаю, что громкие звуки выражают силу оргазма, скорее, они сигнализируют о здоровье лёгких и скудном воображении, только и всего! Или ты думаешь, что если во время секса не кричат, значит, ничего не испытывают? Это, прости, стереотип из порнофильмов.       — И много ты их смотрел?       — Четыре раза, и все с тобой!       — Ох уж эта твоя абсолютная память… — поморщился Боруто.       — Почему ты цепляешься?       — Потому что ты меня опять динамишь!       — Мы в публичном месте, а не в моей квартире!       — Но ты ж всё равно будешь молчать?       — В смысле «будешь молчать»? Ты уже решил, что мы прямо здесь займёмся этим?       — А чё нет? — развёл руками Боруто. — Я ж готов!       Мицуки нахмурился. Кажется, его нагло развели на секс, только он не понял, как. Но и поддаваться не намеревался!       Хотя кто их подслушает, на этом островке света и тепла? Разве что свернувшаяся холодным зверем осень за стенами.       — Ничего не будет!       — Какой ж ты, как бы сказал Шикадай, геморрный! — возмутился Боруто и вдруг хитро заулыбался, с довольной моськой и усами становясь похожим на Микадзуки. Который если прыгал на колени, то считал, что Мицуки обязан бросить все дела и гладить. И на кровати разваливался так же, как Боруто, занимая всё свободное пространство. И даже шерсть свою на одежде Мицуки что один, что второй оставляли регулярно. — А давай поиграем в больницу?       У Мицуки не наличествовало нормального детства, так что он понятия не имел, в чём заключалась игра в больницу. Судя по ухмылке Боруто, ни в чём приличном.       — Эт мой первый раз… ум-м, на приёме у врача по геморроям, не посмо́трите меня, господин доктор? Вы ж, вы ж ничего со мной не сделаете? Вы сказали, что ничего не будет! — последние слова были произнесены высоким, слишком похожим на женский голос — Боруто легко давались такие модуляции. Мицуки и глазом моргнуть не успел, как перед ним предстала знакомая блондинка с пышными волосами, пухлыми губами, в юбке и деловой блузке, лопающейся на груди. И с неистребимыми полосками на щеках.       — Что. Это. Такое? — Мицуки явственно ощутил редкое для себя раздражение.       — Ролевые игры? — предположила блондинка, накручивая локон на палец. — Вы так пожираете глазами, господин доктор… Я краснею… Ум, хотите, я этот локон ещё куда-нибудь накручу?       — Верни, как было.       — Ум-м, а я считала, что любовь — эт когда во всех видах любишь… — надула собеседница губки.       Мицуки помрачнел. Любовь… Они в разговорах не произносили этого слова, будто признав его негласным табу. Любовь… Любовь ли между ними или привычка и влечение? Боруто ни разу не признавался, и это чуточку, а сейчас особенно резко ранило. Но ведь и Мицуки ничего не говорил. Но разве невозможно разобрать по делам? Мицуки ведь существовать без своего солнца не мог. Никогда. А если он скажет, что любит, что это для него так же естественно и неотъемлемо, как жить, а Боруто не улыбнётся в ответ ослепительно и не ответит: «Я тоже того-самого, даттебаса…» Вдруг он до сих пор в сомнениях? Ведь и Сараде, и Каваки, и Шикадаю они по сути ничего конкретного не говорили. Положим, встречаются, положим, в бургерной сидят рядом, и только. Просто друзья с привилегиями, которые время от времени делят постель.       Иногда Мицуки забывал о сомнениях и наслаждался сегодняшним днём. Но иногда накатывала обида.       И Боруто можно понять. Если они во всеуслышание распишутся в своих отношениях, от них отвернутся… ведь отвернутся же! Такая связь в обществе принимается за извращение. И судя по книгам в больничной библиотеке, им и является.       — Господин доктор, вы совсем ушли в свои мысли, — блондинка потеребила юбку, невзначай оголяя крепкое бедро. — Перед вами тут вообще-то милая пациентка… Очень смущающаяся пациентка, мне так неудобно с моей проблемкой… У меня… ум-м… зуд и сыпь там… ну, там… — и добавила шёпотом: — На дырочке.       Если до этого Мицуки закатывал глаза от тупости ситуации, здесь встрепенулся:       — В самом деле сыпь? Какого рода?       — Нет, никакого, не мешай мне, я сам собьюсь! — прорезался родной голос Боруто. — Я пытаюсь понять, что такого в ролёвках!       — Тогда надену… — Мицуки потянулся за оставленным в изголовье кушетки халатом.       — Не-не-не! Ты такой секс в этом… Как оно называется? Костюме, ещё и цвет зелёно-синий, тебе дико идёт! Короче, всё, — томный взмах густых ресниц. — Вы поможете мне, господин доктор? Я та-ак стесняюсь, м-м, я думала, проктологом будет женщина, а вы мужчина…       — Боруто, я младший хирург экстренного отделения, а не проктолог! — возмутился Мицуки.       — Да блин! Ты можешь мне подыграть? Представь, что мы на задании под прикрытием! Тебя совсем-совсем не возбуждает?       — Что меня должно возбуждать? Осмотр пациента? Я каждый день это делаю, поверь, видел всякого. К примеру, дайкон, застрявший в заднем проходе. Иногда мне кажется, что людям заняться нечем. Или меня должен зацепить твой внешний вид? Эстетически девушка привлекательна, не спорю, но ты, какой ты есть, нравишься мне намного сильнее этого карнавала! Или ты хочешь совокупляться в таком виде? Подожди… тебе именно этого хочется? — пошёл Мицуки на попятную, испугавшись ранить чужие чувства.       — Да не особо, — вздохнул Боруто. — Понял щаз, что мне ваще не канает. И это хенге так устроено, оно как одежда меня облегает, больше на пол-размера… Ну как бы… если ты попытаешься вставить, то там пара сантиметров войдёт, а потом уткнёшься мне под яйца.       Мицуки опешил:       — Спасибо за подробности, я не буду так делать.       — Пжалста! — буркнул Боруто, превращаясь в самого себя. — Вижу, ты не в настроении. Я пошёл… — и отвернулся, чтобы выйти в окно. Со второго этажа. Он шиноби, что с ним станется?       Но выносить этот поникший вид, глаза, спрятанные за упавшей чёлкой… Боруто же как лучше хотел! Прибежал сюда, накормил, а Чо-Чо всегда повторяла, что еда — это святое, если ею делишься, то разделяешь душу. А чёрствый Мицуки выпроваживает Боруто вместо того, чтобы… скажем так, подарить немного ласки. Неужели ему жалко?       — Так что беспокоит пациента? — нарочито-строго спросил он, напуская на себя серьёзный вид в подражание Шизуне-сан. — Сыпь и зуд? Пожалуй, для постановки диагноза мне необходимо провести осмотр покровов анальной области, — и Мицуки почувствовал себя круглым идиотом. Диагноз тут, прямо скажем, один — чьё-то не в меру разыгравшееся ненормальное воображение.       Боруто кашлянул, оборачиваясь.       — Господин доктор, мне так неудобно…       — Я врач, меня не следует стесняться. Это всего лишь осмотр, неприятно не будет, скорее, даже приятно, — он шагнул к полке, достал из коробки, умостившейся между двумя кактусами, смотровые перчатки. Специально натянул медленно, оттягивая края и отпуская с характерным хлопком. — У вас боязнь белых халатов?       — Я просто… — Боруто краснел то ли из-за вхождения в образ, то ли из-за реального смущения. Хотя скорее всего, судя по состоянию штанов, из-за возбуждения. — Я никогда не…       — Пройдёмте на кушетку, — из кармана Мицуки выскользнула змея, новенькая, два месяца назад принесённая из Пещер Рьючи, ещё только натаскиваемая на работу. Пробралась к двери, защёлкнула замок.       — Ум-м, пусть она отвернётся.       Мицуки прошептал на тон ниже, добавляя в голос бархатные нотки:       — Она — мои глаза и уши. Но так и быть… — но змея исчезать не собиралась, явно заинтересованная происходящим, пришлось выйти из образа и шикнуть: — Сгинь! Простите, Узумаки-сан, вы можете раздеться за ширмой…       — Совсем-совсем? — голос якобы испуганный. — Господин доктор хочет увидеть меня голеньким, м?       Нет, Мицуки происходящее не умиляло. Оно бесило.       — Узумаки-сан, не выкобенивайтесь, вам не идёт! Где вы этого нахватались? Если вы на всех медосмотрах ведёте себя подобным постыдным образом, мне придётся стать вашим личным врачом!       — Так накажи́те. А-а, вы хотите заполучить моё тело в личное пользование, да, господин доктор? Как можно! Нас, шиноби, голыми руками не возьмёшь!       — Где в этой фразе ставить запятые? Отнеситесь уже к процедуре серьёзно, вы не в детском саду! Ниже пояса на вас ничего не должно быть. Затем… — смотрового кресла в ординаторской не водилось, пришлось импровизировать, к тому же Мицуки сильно сомневался, что даже при наличии оного Боруто сообразил бы, как в нём разлёживаться. — Затем встаньте коленями на край кушетки. Как будете готовы, позовите меня. Пугаться не надо, ничего не выйдет за пределы этого кабинета.       — Господин доктор… — донеслось несмело, пока Мицуки изучал расставленное на столе. Недоеденный второй кусок торта… Крем, судя по вкусу, с шестидесятипроцентным содержанием сливочного масла… если растопить, по консистенции станет самое то… в принципе, почему бы и нет?       — Ну господин доктор! Осмотри́те меня уже полностью!       Мицуки соблаговолил обернуться на зов. Вся кровь разом ухнула в низ живота. Боруто стоял на кушетке, спиной к нему. Идеально ровной спиной. В одной футболке, что даже не прикрывала ягодицы. Свет ламп плясал на загорелой коже. Такой беззащитный, словно замерший на тонкой-тонкой грани. Шаг влево — чистый разврат. Шаг вправо — унижение. И всё вместе — бесконечное доверие к Мицуки, который, конечно, не унизит, а шагнёт вместе за грань блаженства.       Он прекрасно знал, чего ждёт Боруто.       Вот только у Мицуки были свои планы.       — Обопритесь на локти.       — Не глядите… — пискнул Боруто, тем не менее подчиняясь.       Мицуки подошёл ближе. Прямо на нужном уровне, когда от соития отделяют считанные сантиметры… И как раньше проводили осмотры при подобных заболеваниях в такой позе, ничего не ёкало? В смысле, у пациентов ёкало, ирьёнины — люди невозмутимые, это их ремесло.       — Расслабьтесь, не нервничайте. Бёдра на меня, — Боруто в ответ прогнулся, футболка скользнула вниз, демонстрируя ямочки пониже поясницы. — Чуть шире ноги.       — Не надо!! Вы меня смущаете… — вопреки словам перепуганный пациент был в изрядной мере возбуждён. И Мицуки это прекрасно видел. Сейчас доиграется…       Он массажирующими движениями провёл большими пальцами по сжатому сфинктеру, конечно, ровного здорового цвета. Боруто послушно выдохнул.       — Потише, Узумаки-сан, — Мицуки наклонился, ложась ему на спину, и жарко шепнул в ухо: — Вы же не хотите, чтобы нас услыш-ш-шали… Помните, ничего не выйдет за пределы этого кабинета…       — Змей-искуситель!       — Кто бы говорил… — удлинённая рука ловко сцапала крем с торта. Собственной слюны будет мало, а вот крема — достаточно. На всякий случай, чтобы не возникло раздражения на коже, Мицуки активировал медицинскую чакру и с нажимом провёл ребром ладони между полукружий, стимулируя иммунную защиту.       Боруто тряхнуло, и он подался бёдрами навстречу. Кровь разгонялась, становилось слишком жарко, а кожа Боруто покрылась мурашками. Он ждал проникновения. И ожидание накручивало нервы.       Мицуки напоследок лизнул его ухо, выпрямился. Щедро нанёс густой жирный крем меж ягодиц, это даже забавляло. Лизнул на пробу, смешивая естественный запах Боруто с ванилью.       — Что… — задохнулся Боруто. — Что ты…       Верно, то, что собрался делать Мицуки, они ещё не пробовали. И он сам волновался, что оплошает.       — Не мешайте доктору, ему виднее, какие манипуляции необходимы пациенту, — и Мицуки слегка прикусил кожу, где наверху смыкалась ложбинка.       — Ауч… — Боруто покорно уткнулся в сложенные перед ним руки. — Возьмите на себя ответственность.       Ох уж эти штампованные фразы.       Палец ввести получилось, но Боруто оказался слишком узким.       — Вы упоминали, Узумаки-сан, что подготовились. Что-то я не замечаю. Подмывание и клизма — это, знаете ли, не вся подготовка.       — А чё те ещё надо? — прошипел Боруто, стараясь расслабиться и насадиться на пальцы. Рука в перчатке вспотела, но легко скользила по крему.       — То есть ты себя не растягивал… Ладно, я всё сделаю, — Мицуки развёл внутри Боруто два пальца, потом убрал один и заменил кончиком языка. Совсем тонким, свернув его в трубочку.       — Ты псих…       — Это у нас семейное, — Мицуки удлинил руку, достав из чужого вещевого шкафчика запримеченные ранее презервативы. Протянул один Боруто. — Надень.       — Уф… Не понял, они у тебя с собой?! Ты для кого готовился??       — Это семпая. Он купил однажды целую коробку по распродаже, на всякий случай. Второй год уже лежат, — Мицуки потёрся щекой о внутреннюю сторону бедра. Тихонько дунул и снова юркнул языком меж сжатых, но уже податливых мышц.       — А… М-н-н… Мне надевать? Не догоняю, а мы в какой раскладке?..       Как же Боруто отвлекал разговорами!       — В такой, в какой ты стои́шь. Я не хочу, чтобы ты здесь всё загваздал, — Мицуки чувствовал себя донельзя глупо, разговаривая фактически с задницей Боруто. С любимой, конечно, задницей, но это сути не меняло!       — Бли-и-ин, Мицу-у-у… Я потом всё вымою струёй Суйтона…       — Звучит стопроцентно пошло, — поделился Мицуки, успев ударить Боруто по рукам, потому что тот уже тянулся к себе спереди, и самому обхватить чужой горячий член. — Не надо мне твоих потопов, у тебя контроль Суйтона так себе…       — Сам пошляк!       Мицуки опустился ниже, между его ног, сквозь отвисшую футболку встречаясь взглядом со смотрящим вниз, в вырез горловины, Боруто. Красным и растерянным. Интересный ракурс.       — Не буду я напяливать резинки твоего семпая! Фу! Я откуда знаю, вдруг он их использует, стирает, сушит и обратно складывает?       — Ещё скажи, что сам из полиэтилена клеит.       — Ха-ах, да мне откуда знать, какие тут у вас кружки рукоделия, кхех? — Боруто захлебнулся хохотом вперемешку со стоном, когда Мицуки скользнул внутрь языком. Сосредоточился, повышая секрецию слюнных желёз. Облизываясь, прохрипел:       — Надевай уже, иначе я на твой половой орган намотаю медицинскую маску, чтобы ты делал в неё свои дела. Ты на моём рабочем месте, будь добр, уважай чистоту и порядок!       — Вертел я вашу врачебную лирику! — Боруто со злостью сцапал упаковку, пакетик чая, как назвал бы семпай. Привычно раскатал по члену одной рукой. Очередные ловкие, уверенные движения, завораживающие, как на чайной церемонии. — Доволен? Вернись туда, где был! Без тебя там… холодно и мокро.       — Сейчас согреешься, — Мицуки, собрав достаточно слюны, ввёл язык на всю длину, поймав очередной заглушённый ладонями стон. А дальше, как месяц назад объяснил родитель, к счастью, не уточняя, зачем драгоценному творению это понадобилось (тут ещё вопрос, зачем оно понадобилось в своё время родителю!) деформировал натянутую уздечку языка, пальцами поиграл с другой, чужой уздечкой, и неспешно принялся модифицировать язык, выпуская его всё больше и больше.       Это заводило. Нехило заводило, особенно когда Боруто ахнул, растекаясь. Теряя контроль, разъезжаясь по кушетке, и Мицуки перехватил и удержал его за бёдра. Он трахал его языком. И, судя по отсутствию слов, Боруто впечатлился и шокировался, а судя по дрожи, жару под кожей, мычанию и закусыванию ладоней, ловил кайф. Ещё бы нет, когда Мицуки бил прицельно по простате, а после проехался по ней языком, крепко прижимая. Это было странно. Ново. Знакомый вкус Боруто оседал не на пальцах, губах, в воздухе, а на самом языке, во рту. Приправленный ванильной сладостью крема. Безумно горячий внутри, гладкий, тугой, особенно это ощущалось, когда Мицуки увеличивал в объёме язык, ввинчиваясь глубже.       До головокружения хотелось Боруто. Но ради чистоты эксперимента Мицуки терпел. Шальным образом понимая, что может дотянуться языком ещё дальше, куда дальше, чем заходил с пенисом. Но здоровье Боруто превыше всего, а у Мицуки просто-напросто дурная садистско-исследовательская наследственность.       Но как же всё происходящее будоражило! Какой Боруто был… только его, открытый, наслаждающийся, преподносящий себя. Всё, что угодно, для Мицуки… Любое безумство, если это Мицуки… В Боруто хотелось утонуть, раствориться, как сейчас изнутри проникнуть под кожу и навеки срастись мясом в единое, неделимое…       Язык всё-таки очень чувствительный орган. Не зря младенцы начинают познавать мир именно языком. И не сразу понимают, что на кончиках пальцев больше нервных окончаний, они дают качественно лучшую картину мира. Пальцами Мицуки мог бы доставить Боруто не меньше удовольствия, дотянуться глубже, так, что это стало бы видно по бугорку на животе. И прочувствовать его сильнее, сокровеннее. Пропальпировать заднюю поверхность предстательной железы.       Мицуки тщательно, упираясь, вылизал искомое место. Вплотную приникая ртом к анусу, почти целуя губами, втягивая плоть в себя. Легко надавил зубами.       — Мицу… — прохрипел Боруто, конвульсивно дёрнувшись и бурно кончая, при этом стенками сжимая язык.       Вот и отлично. Следовательно, всё получилось.       Мицуки осторожно выскользнул из его тела, уложил Боруто на бок, сам стянул с него презерватив. Собственное возбуждение никуда не делось, но Мицуки разберётся с ним пото́м. Боруто раскинулся поперёк кушетки, рвано дыша. На ребре ладони остался след от зубов.       — Ну как? — спросил Мицуки, гладя его подрагивающий живот.       Боруто смутился. Он ещё мог смущаться? После всего, что с ним сделали? Отвернулся, бурча:       — Только никому не рассказывай…       Кому это Мицуки побежит рассказывать?       — Ну тип да… Бомбически… Но как-то… стыдно…       — Мне ты можешь довериться, — голос был хриплый, Боруто протянул руку и стёр с губ Мицуки остатки крема. — Отчего раньше отказывался?       — Я? Отказывался?       — Всегда, когда я предлагал римминг.       — А эт и был римминг?       И Мицуки выразительно закатил глаза:       — Повторял ещё, что больно…       — Дык я просто не врубался, что это так… ну тип языком. Теперь в курсе, что не больно.       — Строго говоря, половой акт и влечёт интенсивные болевые ощущения, — понесло Мицуки. В такие минуты он не мог остановиться, не поделившись знаниями. — Секрет в том, что центры боли в мозгу расположены рядом с центром удовольствий, и при половом акте организм обманывается и переключает синапсы, чтобы боль воспринималась наслаждением. Отсюда явление мазохизма, когда неприятные ощущения переходят в сферу наслаждения. Среди млекопитающих немного видов испытывают явление оргазма, и приматы — одни из них. Потому они готовы предаваться плотским утехам исключительно ради положительных эмоций, а не рабски подчиняясь детерминированному инстинкту размножения.       — Тормози, профессор. А как у змей?       — Лучше тебе не знать.       — Пфе! Загнул! Не, если при сексе одному больно, значит, второй косячит, вот и всё, — Боруто вдруг подобрался, перекатил Мицуки на спину, навис над ним и поцеловал, сначала нежно, а после — взасос, пуская слюну по подбородку. Усмехнулся прямо в губы: — А теперь ты дашь мне себя?       Брови Мицуки поползли вверх.       Взгляд невозможно прекрасных огромных глаз, точно из расплескавшегося золота, завораживал. Вьющиеся прядки прилипли к вискам, Боруто не мог ни мазнуть по ним поцелуем. Ох, Мицуки... Зарумянившийся, с блестящими губами, красными и наверняка натёртыми, распалённый. И при этом пытающийся показаться умным и контролирующим ситуацию.       Чудесный. Не от мира сего. Лунное серебро, облачённое в плоть. И понесло Боруто на поэзию! Не зря его ещё крыло отголосками оргазма, в ногах и голове разливалась невесомость, и душа, казалось, выпрыгивала через макушку ввысь.       — Что ты хочешь? — прошелестел Мицуки. И добил: — Солнце…       Это обращение родом из детства перешло на совершенно интимный уровень и рвало с тормозов. Сбивал с настроя собственный дискомфорт сзади, слишком мокро и раскрыто. Непривычно. Всё-таки давненько Боруто не был в принимающей позиции. Он привык брать, сжимать в объятиях Мицуки под собой, ловить каждое движение, с ума сходить от того, как тот извивается, насаженный на его член, судорожно вздыхает, так тихо и неимоверно вкусно, и зовёт его «Солнце». Мечется, не зная, куда уйти от распирающего изнутри удовольствия. И Боруто жуть как не хотел, чтобы кто-то ещё, кроме него, видел нахмуренные брови и изогнутые ломаной линией губы Мицуки, когда тот кончает.       Он нехотя поднялся, поискал глазами салфетки, позабытые на столе, наскоро обтёр себя, вздрагивая от каждого глубокого прикосновения. Сейчас любая мелочь пускала ток по крови. Проворчал:       — В чём ты меня измазал?       — Главное, что не слиплось, — странно ответил Мицуки. В случае с этим хитромудрым ирьёнином меньше знаешь — крепче спишь, и Боруто решил не уточнять ради собственного душевного комфорта.       Что касается комфорта физического… В таком виде, в одной футболке с голой жопой, было не чтобы стрёмно… Адреналиново, потому что они делали что-то недозволенное в месте, где их могли застукать. С другой стороны, показывать чужакам напрашивающегося на жамкания Мицуки не хотелось в принципе, пусть тот и одет, но настолько развратно растрёпан и помят, едва умещается поперёк кушетки, свесив длинные ноги на пол…       — Так что ты хочешь? — повторил Мицуки, приподнимаясь на локтях.       Боруто усмехнулся:       — То, что мы тоже не пробовали.       Запретил себе думать, сомневаться, медлить. Как в битве — отчаянно вперёд и не тормозить! С остальным разберёмся по ходу пьесы.       Опустился перед Мицуки на колени, приспустил его форменные штаны с бельём, на котором от выступившего предэякулята осталось мокрое пятнышко. Подставил ладонь под потяжелевший член, почти ласково провёл по всей длине, цепляя большим пальцем щёлку на налитой головке. Как всегда Мицуки помогает другим, а на свои нужды забивает, но теперь Боруто будет о нём заботиться!       — Знаешь… — сказал задумчиво, почти не двигая рукой и видя, как Мицуки нетерпеливо ёрзает, — я хотел сперва поднатаскаться, а потом подумал: а чё мы тренируемся на ложках и бананах по разным углам, а? Тип боимся облажаться. Давай друг на друге экспериментировать, а?       — При чём тут ложка и мои гениталии? — не понял Мицуки. Сейчас ещё представит какие-нибудь свои блестящие холодные больнючие инструменты вроде расширителей, зажимов, отсосов, или всякие постыдные процедуры. А после припечатает очередной лекцией, от которой у Боруто уши свернутся.       — Да ни при чём, у лора на досуге спросишь, — выдохнул Боруто, откидывая волосы со лба и опускаясь губами на головку. Смыкая крепко, толкаясь языком в щёлку, сжимая пальцами у основания.       Мицуки подавился воздухом, отворачиваясь и неразборчиво мыча:       — Как я… м, буду спрашивать такое у нашей бабули… отоларинго… Сузуки-сенсе… ан-н!       Боруто самодовольно сощурился.       Скользнул губами ниже, натягиваясь ртом. Наверное, слишком резко. Слишком крупный оказался диаметр, плюс нифига Мицуки не был неподвижным. Горло сжало спазмом, весь воздух куда-то исчез, и Боруто отшатнулся, заходясь в надсадном, выворачивающем кашле.       — Ты в порядке? — моментально сел Мицуки, зачем-то, вот совсем не по делу похлопал рукой по спине. Боруто же не подавился!       Или подавился…       — Солнце, я оценил, спасибо, но не надо. Если ты не готов…       — Ща, — Боруто оттёр рот, прочистил горло. — Ща всё будет. Лежи только смирно и молчи, пжалста!       Мицуки смотрел с сомнением, пытаясь казаться строгим, но хрена с два это получалось со спущенными портками и стояком!       — Нифинты я Сараде не уступлю, ттебаса! Она-то точно умеет, а мне типа слабо?       — Я, конечно, извиняюсь, но представлять в этот момент, чем занимаются Сарада и Каваки наедине, я хочу меньше всего! — нахмурился Мицуки и, поразмыслив, добавил: — Надеюсь, ты с ней ничего подобного не обсуждал?       Боруто, расплываясь в улыбке, вместо ответа показал перепачканный язык. Взгляд у Мицуки поплыл. Боруто повалил его обратно и огладил член рукой. Значит так, торопиться не надо. В горло пока не будем… Лучше вот тут… облизать, подуть, как это любит делать Мицуки, пуская по коже не лёгкую дрожь, а целый табун племенных мурашек. Пару раз мелко поцеловать, заскользить ртом по плоти, надрачивая рукой… Обхватить губами, лучше поплотнее. Мицуки, хороший, только не кончай раньше времени!       Теперь уже Боруто ловил тяжёлые всхлипы Мицуки. Его расфокусированные, с нереальным разрезом глаза. Судорожно сжимающие обивку пальцы, умеющие ломать в крошку скалы. Ниточка слюны из приоткрытого рта.       Да, давай, такой ты лучше всего, такой порочный… и всегда опасный.       Змеюка ты. Ядовитый, и нет от тебя противоядия, да и не надо. Радиоактивный.       И как Боруто раньше без тебя жил?       И одновременно волшебный, не от грешной земли. Природа не сумела бы сотворить такое совершенство. Ты создан в обход всех законов, ты выгрызаешь у вселенной право на жизнь, и ты такой только для Боруто. Весь для него одного. Других похожих нет, твои клоны, будь их хоть тысяча — совсем не то. Серьёзный, порой троллишь, порой выгораживаешь, но всегда любишь. Ведь любишь же? Скажи, что любишь, никогда ведь этого не говорил, Мицу-Мицу-Мицуки-и-и…       Когда ты вот так глушишь стоны, жмурясь и вдыхая через нос, и только кадык дёргается на белоснежной шее, так и хочется тебя облизать, обласкать, зацеловать. Бросить мир к твоим ногам. Ты действительно — драгоценное творение и величайший эксперимент.       И Боруто изучил, казалось бы, до всех мелочей член Мицуки, знал, как доставить удовольствие рукой, все предпочтения, но вот так распробовать на вкус… ловить эту пульсацию у себя во рту… Боруто пропускал его недалеко, прижимал языком, стараясь не цеплять зубами. Если прикусишь язык — это капец как больно, а уж тут-то…       Сегодняшние тактильные ощущения оказались такими запредельными, что Боруто не успевал их осмысливать. Маслянистый густой вкус разливался на языке, но противно не было. А после Боруто попробовал с членом во рту втянуть воздух, как газировку из трубочки. Сильнее, сильнее сжимая губы, не прекращая двигаться вверх и вниз.       — Ты что делаешь! — взвизгнул Мицуки, подрываясь так, что Боруто, чтобы не подавиться снова, отстранился, видя, как повисают бесцветные нити между его губами и влажной головкой. Да и вообще всё это было так склизко, хлюпающе…       — Минет? — предположил Боруто, вскидывая невинные глаза.       — Это называется фелляция, — простонал Мицуки.       — Да похер!       Мицуки упал обратно на койку, закрывая предплечьем лицо и мелко трясясь. Синяя блуза задралась до самых сосков, живот напрягся.       — Пр… продолжай, пожалуйста… Ещё чуть-чуть…       И Боруто набросился старательно отсасывать. Это было трудновато. Губы ныли, воздуха не хватало. И как хорошо, что Мицуки цеплялся за кушетку, а не за его волосы, тем более мог непроизвольно выпустить та-акие когтищи… Вскидывался навстречу, но каждый раз себя одёргивал.       Мицуки всегда был аккуратен.       А Боруто всегда выкладывался на полную. Особенно в стремлении ублажить своего парня, залюбить его…       — Боруто! — Мицуки зашипел, прогибаясь в спине и зажимая рот руками. — С-с-стой! — Боруто как раз пытался насадиться так глубоко, как у него пока получалось. Если подходить к делу постепенно, это не так уж и невозможно… и плевать, что слёзы в глазах и уголки губ саднит…       Мицуки кончил прямо внутрь. Вязкое выстрелило в горло, моментально наполняя рот, выплёскиваясь толчками, и его становилось всё больше, а что делать, Боруто не соображал. Глотать? Но рот был занят, и сделать глотательное движение он бы просто не смог! Наверно.       Его продрал очередной кашель, Боруто резко отстранился, выпуская из плена губ ещё эякулирующий член, одновременно потекло изо рта. Его лицо обрызгало, и Боруто не смог удержать губы сомкнутыми, с силой выплёвывая сперму вместе со слюной мелкой взвесью брызг во все стороны.       Мицуки тяжело смотрел просто-таки огроменными глазищами, пытаясь отдышаться. Разрумянился до самых ключиц.        «Сейчас прибьёт», — смекнул Боруто, хлюпая носом. Салфетки, салфетки, где салфетки?       — А я… — Мицуки охнул. — Я думал… а-ах… я думал, это ты… всё загваздаеш-ш-шь… А оказалось… я…       И Боруто принялся ржать, выпуская наконец всё напряжение.       — Я натренируюсь, — он осел на пол от смеха, едва не сверзив кружку с недопитым чаем, вытер слёзы и отсморкался.       — Я тоже, — Мицуки скользящим движением сполз к нему, путаясь в болтающихся на коленях штанах, — если позволишь…       В паху опять потяжелело.       — Позволю, — и Боруто с готовностью приоткрыл рот, впуская чужой язык. Прижимая к себе сомлевшего, почти мурчащего Мицуки. — Только погодь, у тебя ж смена, ты спать хотел… А я Суйтоном щаз… я обещал…       Мицуки вдруг напрягся, а после вывернулся из объятий, вскочил на ноги, натягивая бельё со штанами. Боруто не понял, в чём дело, пока не расслышал приближающиеся шаги. Юркнул тенью за ширму, где оставил свои пожитки.       Снаружи щёлкнули ручкой. Боруто замер, как мышь, сливаясь с окружающей средой — техника маскировки применилась неосознанно. Дверь подёргали, вздохнули и ушли.       — Фух… — он, уже одетый, вышел из-за ширмы. Футболка была обляпана брызгами, ничего, накинет сверху куртку и застегнёт под горло.       Мицуки пострадал меньше. На его задравшуюся и теперь мятую блузу ничего и не попало. А на кудрявых волосах не заметно, лохматые они или нет.       — Кто это был? — шепнул Боруто. Присоединился к Мицуки оттирать салфетками пол и кушетку. Всё выглядело не так страшно, как показалось во время фееричного орального фонтана, который Боруто устроил.       — Регистратор ночной смены, — ответил Мицуки. — Чакрофон спокойный, значит, приходил не по рабочему вопросу. Солгу, что замок заклинило, а я спал и не слышал. Тебя проводить в туалет, чтобы ты привёл себя в порядок?       Значит, сейчас распрощаются. Эх…       — Не, не надо, — отмахнулся Боруто, смакуя горечь расставания, — на улице у какой-нибудь водоколонки умоюсь. Пойду… — и вдруг хмыкнул. — Никогда такого не было, чтоб в мирной жизни дома не ночевал.       Мицуки уселся возле кушетки, опираясь на неё локтём. Сверкнул заинтересованными глазами:       — Так не терпится повзрослеть?       — Ну а чё, — отмахнулся Боруто, — Химе можно, а мне нет? В смысле, вести себя как взрослая. В смысле, не то, чтобы дома не ночевать, на это она ещё не решилась, а вот на батину днюху обещала познакомить семью со своим парнем.       — А то твои родители не знают Иноджина, — хмыкнул Мицуки, заворачивая в салфетку перчатки, презик и выбрасывая в мусорную корзину.       — Ну оно ж официально! — запротестовал Боруто, закутываясь в куртку.       — Только снова не повздорь с ним.       — Эт будет зависеть от его поведения. И вообще, если Химе можно приводить своего парня, то я приведу своего. Что скажешь?       Мицуки помрачнел:       — Рискну предположить, твой отец не обрадуется такому подарку.       — Зато мне станет легче дышать, чем вот так ныкаться по углам. И пусть родаки порадуются собственному доктору в семье, найдётся, кому выписывать больничные. И ваще... они и так всё знают. И я знаю, что они знают. Но это молчание уже достало!       — Иноджин будет долго зубоскалить. Жополаз — это самый безобидный ярлык, который он на тебя повесит.       — Пусть молчит в тряпку, если хочет моего братского дозволения встречаться с Химой!       — Что касается меня, то я не считаю, что о наших отношениях целесообразно трубить на весь свет.       — Но хотя б семья должна знать, кого я люблю! — запальчиво возразил Боруто.       И воцарилась тишина. Мицуки смотрел во все глаза. Кусал губы. И шепнул на грани слышимости:       — Что ты сейчас сказал?       — Что… — хотел было отбрехаться Боруто, но передумал. Набрал полные лёгкие воздуха и выпалил, кидаясь с обрыва в водоворот и не желая выплывать: — Что я тебя люблю.       Опять тишина. В которой они застыли, как мухи в смоле. С таким же чувством липкой безнадёги. И сердце с каждым ударом замедляло бег, останавливаясь. Что же ты, Мицуки… Ответь хоть что-то… Хоть пошли на любые иероглифы, но не молчи!       — И я тебя люблю больше жизни, — вдруг улыбнулся Мицуки. Своей фирменной обаятельнейшей улыбкой. И прищурил довольные глазищи.       И Боруто шагнул ближе, и поцеловал невесомо, перебирая пальцами лёгкие прядки, задыхаясь от нежности к самому важному человеку. Мицуки…       Прикрыв глаза, поймал его прикосновение к шраму на лице, ощутил мягкое дыхание на губах, а после Мицуки потёрся щекой о щёку.       — Иди… — горячо шепнул в ухо, — тебе пора.       — Да, да, — Боруто с сожалением отлип, вихрем метнулся по ординаторской, подмечая, всё ли они убрали и ничего ли не забыли. — Чётко покувыркались.       — Повторим, — резюмировал Мицуки.       — Повторим, — Боруто оставил бенто и кусок торта на столе, рядом водрузил термос. Пусть Мицуки подкрепится утром. Распахнул окно, глядя, нет ли кого внизу. Ночной холод остудил пылающее лицо. Вспомнил одну деталь, подхватил с пола кружку с чаем, набрал полный рот, чтобы прополоскать. И замер, перекатывая странный вкус во рту. Чтобы потом выплюнуть на улицу, как и собирался. А после придирчиво осмотреть напиток. И заржать, стараясь быть тише, глуша в себе смех, фыркая и булькая, и от этого ухахатываясь ещё сильнее.       — Что-то хорошее случилось? — потянулся Мицуки, вдыхая полной грудью воздух проветриваемого помещения.       — Ага, — тщетно пытался успокоиться Боруто. — Твоя конча попала в чай.       Мицуки, обычно невозмутимый, побагровел до корней волос и рявкнул:       — А кто в этом виноват?       — Да ладно те, — Боруто перебрался через подоконник и замер на карнизе, без труда балансируя. — Зато ты изобрёл новый рецепт. «Змей выстреливает в осеннее небо». Именно им тебя и напою на чайной церемонии. Ну а чё, горьковатая нотка круто подходит к…       — Беги, — прошипел Мицуки, и вокруг него закружились всполохи покрова Мудреца. — Боруто, по-хорош-шему прош-ш-шу, беги. На счёт раз.       — Я ж любя…       — Раз!       Зелёную вспышку в ночи Мицуки наутро объяснил тем, что чинил запретной техникой заклинивший замок.