звезды летят!

рассвет способен унести с собой даже самые тяжелые мысли и воспоминания. он приходит тихо, нежданно-негаданно, и освобождает от проклятия вечных размышлений. рассвет оставляет за собой странное послевкусие недоговорённости, которое забудется в течение дня. наверное, чтобы вспомниться в следующий раз. когда игорю было только десять лет, ему неистово хотелось умереть, но один человек сказал, что умирать – слишком просто. «а ты попробуй жизнь прожить. слабо?» – бяша помнил, как быстро он растворился в ненадёжных образах и силуэтах размытого прошлого. и вот он живёт. и живёт уже, на секунду, шестнадцатый год. живёт и думает о том, что его всегда было трудно взять на слабо. он не хотел думать, что конкретно произошло тем ранним утром, и не хотел думать о чужих, ныне едва ощутимых, губах. в детских книгах о любви и взаимопонимании такого не было. слишком быстро всё закончилось. даже приторный запах клюквенного гаража неприлично быстро выветрился из одежды. игорю крайне хочется повторить этот опыт ещё раз, на всякий случай.  игорь заходит в дом, громко хлопает дверью и дёргается. нервозность успела стать его лучшим другом. с кухни отдалённо слышится голос: он не по-женски хриплый и противный.  –милый, ты уже дома?– игорь молчит– игорь? саш, это ты? –мам, замолчи,– он морщится от усталости,– я это, я.  игорь не любит маму. игорь боится маму. сейчас она добрая: наверное, опять с похмелья. иногда бяше кажется, что мама – бесформенное чучело, жаждущее его смерти. оно ждёт, когда он потеряет бдительность, только чтобы вцепиться своими руками-клешнями в худое горло и сломать его пополам. однажды он читал такое в газете: в канун хэллоуина какую-то смутно знакомую девчонку разорвала на части собака, перемолотив её шею зубами. сейчас собака гниёт в канаве, а девочка в могиле. ноги сами ведут его к постели, и он безжизненно падает в кровать. кутается в мёртвых объятиях тёмной комнаты и глядит в потолок. неуютно. по телу бяши бегут мурашки. он помнит этот рассвет очень отдалённо и размыто. с того момента прошло несколько дней, а может, и десяток лет. сейчас ему всё равно.  они с ромой перестали общаться семнадцатого июля. их многолетняя дружба прервалась, подобно странному стиху в газете. он не особо понимал, почему: причастен ли к этому он или виной всему поцелуи на новостройке.  с тех пор игорь выходит на улицу исключительно за лекарствами. на его полке вместе с брошенной книгой пылится несколько пачек успокоительного с каким-то странным и горьким по ощущениям названием. ему хочется к роме. он мечтает слышать его голос вместо настойчивых стуков в окно. они продолжаются уже с минуту.  в стекло скромно долбятся камни. каждый раз неизвестное что-то кидает их с новой силой. ещё чуть-чуть, и окно красиво распластается в объятиях ночи, оставив на подоконнике и кровати стёкла. игорь представил зияющую дырку в самом центре большого окна.  он пялит в окно неприлично долго, и отчего-то ему становится стыдно: сам ведь бесится, не выдерживая чужой взгляд, который задерживается на нём чуть больше, чем на несколько секунд. игорь с замахом распахивает окно, скидывая на кровать пустые банки, в которых когда-то струилась жизнь малоалкогольного пива. тонкие струи ветра окутывают игоря с ног до головы и сияют манящей свободой.  неуловимо знакомый голос зовет его по имени. игорю не хочется знать, откуда тёмным силуэтам известно его имя.  уходит он так же громко, как и зашёл: резко хлопая дверью и отскакивая назад в испуге, слишком сильно кусая нижнюю губу. кровь противной краснотой струится по подбородку. лестница кажется непреодолимо длинной. игорь путается в заманчивых силуэтах лестничных перелётов и врезается во что-то высокое и широкоплечее. –нарик объебанный!– силуэт, знавший его имя, грубо хватает его за плечи и трясет,– игорь, игорь! бяша! он подмечает, что силуэт обладает крайне сильными кистями и длинными пальцами: игорь быстро моргает бегая зрачками туда сюда, и глядит бешено дёргающимися глазами на тёмное пространство перед ним. силуэт начинает приобретать смутные очертания. –там звёзды! игорь, звёзды летят! смотри, скорее! силуэт тянет его вниз, и игорь покорно следует за ним, не успевая различить кого-то в широкой спине, накрытой замызганной серой кофтой с бесконечными пятнами от пива. такая кофта могла быть только у одного человека. холодный воздух охватывает их слишком быстро. он бодрит и раздражает. игорь делает рваный, жадный глоток: вся квартира давно пропахла табаком. его грубо хватают за затылок и вынуждают посмотреть наверх. –игорюша, звёзды, смотри!– силуэт окончательно приобретает ромину форму. теперь игорь уверен,– ты так хотел их увидеть! "игорюша" не смотрит на звёзды. он заставляет себя повернуть голову в ромину сторону, и его до ужаса обмякшее, расслабленное лицо (действия успокоительного сказываются на нём не так, как нужно) принимает гримасу недоумения. –так ты же это…– язык запинается о зубы–говорил, что тр..а..а..убьешь, если увидишь, на? речь игоря замучена и нарушена неврозом. с семнадцатого июля он дёргается, трясётся и заикается, и глаза его беспричинно дёргаются, бешено бегая по сторонам. –гврил, гврил!– рома глотает буквы, закатывает глаза и в очередной раз разворачивает голову игоря к звездам,– я эт самое..кроче, не хочу нариков на гибель бросать, п'нял? –мои таблетки не наркотики,– сухо заявляет игорь, и судорожно вздыхает,– и р-руки у тебя..горячие, с-сука. –а у тебя душа горячая, игорешь,– рома наклоняется к уху, шумно дышит, и игорь знает, что он улыбается прямо сейчас,– прсти меня, пжалуйста.. руки сползают к шее, и игорь непроизвольно дёргается: вспоминает блондинку из газеты. они, подобно безжалостным паукам, двигаются к талии и сжимают так сильно, что игорю становится не по себе. –рома,– произносит он сипло,– если бы ты был з-звездой, то самой бесячей, с-сука. рома согласно кивает и молчит. многозначительно и мрачно. продолжает обнимать, и то ли специально, то ли случайно: жмется к спине игоря. игорь не привык к ласкам. он хныкает, и кусает сочащиеся губы, выдавливая из них кровь. рукав бесформенного свитера небрежно размазывает её по лицу. становится натужно спокойно. –это ты такй дерганный из-за нвстроек своих, ёпта,– рома заливается гнилым смехом,– если прстанешь курить, засосу так, как сёма настёну,– игорь морщится: ему вспоминается неуклюжая физиономия семёна,– с языком и слюнями. игорь ему охотно верит. вздымая плечами, высвобождается из горячей хватки. показательно вытаскивает полупустую пачку сигарет, вертит ей у роминых глаз, а потом, размашисто замахиваясь трясущейся рукой отправляет её на неминуемую гибель, в кусты чьей-то бабушки. ромка присвистнул, а после глянул на игоря с прищуром. расслабленно гыкает. –для начала, давай в щёчку.