Тёмное Сердце

Прошло две недели с тех пор, как мы начали тренироваться вместе с Катрин. Каждый день приносил что‑то новое — не только в мастерстве владения мечом, но и в том, как мы смотрели друг на друга. Та пропасть, что годами разделяла нас, словно растворялась с каждым совместным рассветом на тренировочной площадке. Молчаливые выпады, переглядывания в разгар боя, короткие передышки, когда можно было просто сесть рядом и не искать слов… Всё это складывалось в нечто большее. Рыцари в ордене тоже стали относиться ко мне теплее. Уже не ловил на себе настороженных взглядов, не чувствовал холодного отчуждения в коридорах замка. Кто‑то кивал при встрече, кто‑то шутил, а пару раз даже звали разделить трапезу после дежурства. Это было непривычно — и оттого особенно ценно. Передвигаться по замку стало легче — не только физически, но и душевно. Больше не приходилось выбирать окольные пути, избегая любопытных глаз. Теперь я знал: здесь есть места, где меня ждут. Одно из таких мест — лазарет, где проводил большую часть времени Лютер. Он сидел у окна, перебирая травы и складывая их в аккуратные пучки. Солнечный свет падал на его руки, подчёркивая сеть шрамов и прожилок вен. Увидев меня, он кивнул, не прерывая работы. — Снова за советами? — спросил он, не поднимая глаз. — И за разговором, — ответил я, присаживаясь на край стола. — Как самочувствие? — Жить буду. Пока есть дела — никуда не денусь. Я усмехнулся. В этом весь Лютер: даже в лазарете он не позволял себе расслабляться. — Мне нужны ювелиры, — перешёл я к делу. — Те, кто умеет превращать необработанный камень в украшение. Кто знает толк в огранке. И кто не задаёт лишних вопросов. Лютер наконец поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что‑то вроде усмешки. — Зачем тебе это? Я пожал плечами: — Пока не решил. Может, ничего. А может — всё. Он хмыкнул, но настаивать не стал. Вместо этого отложил травы, вытер руки о тряпицу и перечислил три лавки, две мастерские и одного старого мастера за северной стеной, который, по слухам, работал только по личным рекомендациям. — Если пойдёшь к нему, скажи, что от меня. И будь готов к тому, что он спросит: «Зачем?» — И что отвечать? — Правду. Или не приходи вовсе. Он чует ложь за милю. Я кивнул. Это было в духе Лютера — не давать советов, а подводить к выбору. Выходя из лазарета, я задержался у двери. В окне виднелся внутренний двор: Катрин тренировала новичков. Её голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась твёрдость. Она показывала приём — медленно, затем быстрее, потом в связке с другим движением. Ребята следили за ней, как заворожённые. Она изменилась. Но, кажется, и я тоже. И это было только начало. Сегодня был очень ясный и солнечный день. Небо — безоблачное, лазурное, солнце заливало улицы золотистым светом. Но вопреки внешней безмятежности внутри меня нарастала тревога. Она поселилась где‑то за грудиной — не острая, не кричащая, а тихая, липкая, словно тень, скользящая по краю сознания. Я знал: нельзя терять время. Не дожидаясь вечера, я собрался в путь. Мой чёрный шарф привычно скрыл лицо, а тени городских улочек стали надёжным прикрытием. Я двигался быстро, но осторожно — то прижимаясь к стенам домов, то ныряя в проходные дворы. Город жил своей жизнью: торговцы зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, стражники неспешно патрулировали улицы. Но всё это будто существовало отдельно от меня — я был сосредоточен лишь на цели. Мастерская мастера находилась в тихом квартале за северной стеной — там, где богатые особняки сменялись скромными ремесленными лавками. Я нашёл нужное здание по едва заметному знаку над дверью: серебряная спираль, выгравированная на тёмном камне. Постучал. Тишина. Затем — шорох, скрип засова, и в проёме показалась фигура. Старик. Высокий, сухопарый, с пронзительно‑светлыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем положено человеку. Он не спросил, кто я и зачем пришёл. Просто отступил в глубь мастерской, жестом приглашая войти. Внутри царил полумрак, разбавленный бликами от полированных металлических заготовок и россыпи драгоценных камней на столах. Воздух пах древесной смолой, горячим металлом и чем‑то ещё — едва уловимым, древним, как сами горы, хранящие самоцветы. — Ты от Лютера, — произнёс мастер, не оборачиваясь. Его пальцы ловко перебирали кристаллы, словно он читал их на ощупь. — Он редко кого‑то рекомендует. Я кивнул, не снимая шарфа. — Мне нужно, чтобы вы превратили это в украшение. Я достал из плаща тот самый огромный изумруд, что нашёл в пещере на своей первой миссии. Камень вспыхнул в полумраке мастерской, отбросив изумрудные блики на стены. Старик замер, затем медленно подошёл ближе, не скрывая восхищения. — Боже правый… — прошептал он, осторожно проводя пальцем по воздуху рядом с камнем, не касаясь его. — Такой размер… такая чистота… Из этого изумруда можно не только ожерелье сделать. Им можно заполнить полки половины магазинов в этом городе. Это целое состояние. Я сжал камень в ладони, чувствуя его прохладу. — Я хочу, чтобы из него сделали ожерелье. Мастер поднял на меня взгляд, в его глазах читалось любопытство. — Для кого же это чудо? — спросил он мягко. — Для королевы? Для знатной дамы? Я помолчал, глядя на переливы света в глубине камня. — Для одного особенного человека, — ответил я тихо. Старик кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Он осторожно взял изумруд, поднёс к свету, изучая игру граней. — Понимаю. Не просто украшение. Память. Чувство. История. — Он положил камень на мягкую бархатную подложку. — Я сделаю так, чтобы оно стало достойным обрамлением для того, кому предназначено. — Сколько времени понадобится, чтобы изготовить ожерелье? — спросил Зигфрид, пристально глядя на мастера. Старик задумчиво повертел изумруд в пальцах, прикидывая что‑то в уме. — Если возьмусь сам — справлюсь за пару дней. Но если позову друзей из других мастерских… — он хитро прищурился, — тогда могу гарантировать: завтра к утру ожерелье будет готово. Зигфрид приподнял бровь: — В чём подвох? Мастер расплылся в улыбке: — Подвоха нет, юноша. Но вы должны понимать: мне придётся купить время этих ребят. Они мастера отменные, но и у них сейчас полно заказов. — Понимаю, — кивнул Зигфрид. — Ничего просто так не делается. — Вот именно, — одобрительно кивнул мастер. — А теперь о самом интересном… — он осторожно положил изумруд на бархатную подложку. — На ожерелье уйдёт лишь малая часть этого камня. Я мог бы договориться разделить остаток с другими мастерами. А взамен… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — мы сможем добавить в ожерелье другие драгоценные камни. Сапфиры, рубины, может, даже пару бриллиантов. И считайте, вы получите роскошное украшение с россыпью самоцветов практически задарма. Зигфрид замер, обдумывая предложение. Он ожидал подвоха, жадности, попыток завысить цену — но вместо этого услышал по‑настоящему выгодное предложение. В груди разлилось тёплое чувство удовлетворения: кажется, он нашёл именно того мастера, которому можно доверить камень. — Вы серьёзно? — не скрывая удивления, спросил он. — Абсолютно, — мастер поднял руки в примирительном жесте. — Я ценю редкие камни и понимаю: такой изумруд заслуживает чего‑то большего, чем простое ожерелье. Это шанс создать произведение искусства. Зигфрид медленно выдохнул. — Хорошо. Давайте сделаем так, как вы предлагаете, — согласился Зигфрид, протягивая мастеру бархатный мешочек с изумрудом. Мастер осторожно извлёк камень, поднёс к окну, внимательно изучая его в потоке света. — Превосходный экземпляр, — пробормотал он себе под нос. — Грани чистые, игра света идеальная… Да, из этого получится настоящее произведение искусства. Он аккуратно положил изумруд на рабочий стол, поверх мягкой замшевой подложки, и повернулся к Зигфриду: — Завтра утром приходите к открытию мастерской. К этому времени ожерелье будет готово — вы сможете оценить результат и внести правки, если потребуется. Зигфрид слегка нахмурился: — Так быстро? Вы уверены? Мастер улыбнулся, и в его глазах мелькнул озорной огонёк: — В моём деле главное — не скорость, а точность. Но когда под рукой верные помощники и проверенные мастера, сроки перестают быть проблемой. Я уже знаю, как лучше раскрыть красоту этого камня. — А если возникнут сложности? — не унимался Зигфрид. — Никаких сложностей не будет, — уверенно ответил мастер. — Я отвечаю за качество своей работы. Завтра в это же время вы получите ожерелье, которое станет достойным подарком для того особенного человека. Он бережно убрал изумруд в запертый ящик стола, затем достал пергамент и начал набрасывать эскизы. — До завтра, — сказал Зигфрид, чувствуя, как в груди разгорается предвкушение. — До завтра, — кивнул мастер, уже погружаясь в работу. — И не волнуйтесь — камень в надёжных руках. Вздохнув, Зиг вернулся в казармы замка, и тут началось. Один из рыцарей подбежал к нему и сообщил, что Грейфус ждёт его в кабинете. Зигфрид направился к кабинету. Дверь была приоткрыта. Он постучал и вошёл. Грейфус сидел за столом, перекладывая бумаги. Поднял взгляд: — Наконец-то. Я ждал тебя. В комнате с Грейфусом стояла Катрин. Зигфрид, переступив порог, на мгновение замер. Их взгляды встретились — и в этом кратком мгновении проскочило то самое, что он старался не замечать: тепло, притяжение, смутная надежда. Грейфус, наблюдавший за этой молчаливой переглядкой, резко хлопнул ладонью по столу: — Да знаю я, что вы переспали! Тишина взорвалась краской — Катрин и Зигфрид одновременно вспыхнули, словно их облили алой краской. — Папа! — вскрикнула Катрин, отступая на шаг. — Как ты можешь… — Господин Грейфус, это неправда! — выпалил Зигфрид, чувствуя, как горят уши. Грейфус поднялся из‑за стола, медленно обошёл его, останавливаясь напротив них. — Неправда? Вы думаете, я слепой? Эти ваши взгляды, эти «случайные» встречи в коридорах, долгие прощания у оружейной… Вы даже не пытаетесь скрывать. Катрин сжала кулаки, глядя в пол. Зигфрид с трудом подбирал слова: — Мы… мы ничего такого не делали. Честно. — Ничего такого? — Грейфус усмехнулся, но в этой усмешке не было злости — скорее усталость. — Вы даже не поцеловались ни разу, да? Оба молчали, не решаясь поднять глаза. — Вот именно. — Грейфус провёл рукой по лицу. — Вы крутите эту нелепую игру в гляделки, мучаете друг друга, а главное — сами не понимаете, чего хотите. Катрин наконец подняла взгляд: — Папа, мы… — Что? Любите друг друга? — Он вздохнул. — Возможно. Но вы оба знаете, что это невозможно. Ты — дочь командира ордена. Он — новичок, без рода, без положения. Вы даже не можете открыто ходить вместе по замку, не вызывая пересудов. Зигфрид сжал кулаки: — Я понимаю это, господин Грейфус. Но… — Но ничего! — резко оборвал Грейфус, но тут же смягчился. — Вы оба умные. Должны понимать: сейчас — не время. Если хотите быть вместе, придётся ждать. Работать. Доказывать. В комнате повисла тяжёлая тишина. Катрин нервно теребила край рукава, Зигфрид смотрел в пол, переваривая слова командира. — Я не против вас, — тихо добавил Грейфус. — Но я не позволю вам ломать себе жизни из‑за неосторожного шага. Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать все последствия. Катрин подняла глаза, полные слёз: — Ты… ты не запрещаешь нам видеться? — Видеться? — Грейфус криво улыбнулся. — Видеться можно. Но без этих ваших тайных прогулок и переглядываний. Если хотите быть вместе — будьте честны. И терпеливы. — А теперь — к делу. У нас есть задача, которая важнее ваших чувств. Катрин кивнула, Зигфрид молча склонил голову. В их взглядах, встретившихся на мгновение, читалось больше, чем могли сказать слова. Грейфус развернул на столе карту: — Дорога на столицу перекрыта из‑за обвала после нападения дракона. Работы займут не меньше двух недель. Он указал на маршрут через Восточные перевалы: — Вам предстоит вести караван в объезд. Здесь, — палец остановился на пересечении трёх троп, — самый опасный участок. Разведка сообщает о бродячих отрядах, возможно, наёмниках. — Есть сведения, кто мог продать маршрут? — спросил Зигфрид. — Есть. Поэтому отправляю вас вдвоём. Вы — заместители командиров отрядов. Ваша задача: охранять караван и проверять все подозрительные точки на пути — постоялые дворы, горные перевалы. — Когда выдвигаемся? — спросил Зигфрид. — Через два дня. Я уезжаю в столицу раньше — нужно предупредить двор и подготовить приём каравана. От вас зависит, дойдёт ли груз до места назначения. — А если нас ждут на маршруте? — тихо спросила Катрин. — Придётся действовать не по уставу. Победа зависит не от числа мечей, а от того, кто умнее и быстрее. — Мы не подведём, — сказал Зигфрид. — Соберите людей. Проверьте оружие, припасы, лошадей. Вы отвечаете не только за груз, но и за жизни бойцов, — заключил Грейфус. Катрин кивнула и вышла из кабинета. Грейфус, едва Катрин вышла, откинулся в кресле и пристально посмотрел на Зигфрида: — Я знал, что у тебя будут вопросы. Выкладывай. Зигфрид выпрямился, сдержанно, но твёрдо произнёс: — Не ошибка ли отправлять нас? Мне — тринадцать, Катрин — четырнадцать. Управлять отрядами в таком опасном пути… Он сделал паузу, подбирая слова. — Я никогда думал, что вы можете быть столь опрометчивы. Катрин стала заместителем потому, что вы её отец и ей доверяете. Я же… попал на это место почти случайно. А теперь нас ставят над взрослыми рыцарями, которые старше нас вдвое. Это грозит неповиновением. В городе всё было иначе — мы никогда не работали вместе. А тут — опасный путь через горы. Грейфус выслушал, не перебивая. Когда Зиг замолчал, командир медленно кивнул: — Ты сразу понял, что информацию о караване кто‑то продал заранее. Это не случайность. Это — мышление. Он поднялся из‑за стола, подошёл ближе. — Я не ошибся, выбрав вас двоих. Да, вы молоды. Да, рыцари старше. Но возраст — не главный критерий. Главное — способность видеть угрозу, принимать решения, вести за собой. Грейфус остановился перед Зигфридом, глядя прямо в глаза. — Катрин знает каждый закоулок замка и окрестностей. Ты умеешь замечать то, что другие пропускают. Вместе вы дополняете друг друга. И именно поэтому вы поведёте караван. Он вернулся к столу, взял свиток, но не развернул его. — Ты прав: будет нелегко. Будут те, кто усомнится в вашем командовании. Но если вы докажете, что достойны — они последуют за вами. Не из‑за возраста, а из‑за дела. Зигфрид молчал, обдумывая слова командира. — Я верю в вас, — добавил Грейфус уже мягче. — И жду, что вы докажете: мой выбор был верным. Я чувствовал, что Грейфус что‑то не договаривает. Его на редкость сдержанный, почти отеческий тон — не в духе сурового командира. Слишком мягко для такого серьёзного дела. — Понял. Справлюсь сам, — бросил я коротко и направился к двери. Грейфус не остановил, лишь проводил взглядом. Я не обернулся. В коридоре холод камня под ботинками вернул к реальности. Мысли крутились одна за другой: Почему именно мы? Почему сейчас? Кто мог продать маршрут? И главное — что ещё знает Грейфус, но не говорит? Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь уловить ту самую деталь, что ускользала. Что‑то не складывалось. Слишком много «если»: если нас ждут, если рыцари не примут командование, если в горах случится засада… С этими мыслями я шёл к казарме. Нужно было собрать отряд, проверить снаряжение, распределить обязанности. Но в голове звучало лишь одно: «Что я упускаю?» Я заранее проверил арсенал, конюшни и запасы продовольствия — всё сходилось. Но спокойствия это не прибавило. В голове уже крутились варианты: засада на перевале, внезапный налёт, предательство внутри отряда. Нужно было предусмотреть всё. — В независимости от того, каким оружием вы обычно пользуетесь, — отдал я приказ, — взять с собой щиты, мечи и копья. Кто‑то хмыкнул, кто‑то перешёптывался, но я не стал объяснять. Пусть считают это перестраховкой. Пусть ворчат. Главное — чтобы были готовы. На плацу меня встретили волной недовольства. Как и ожидалось, старшие рыцари не скрывали раздражения. — Мальчишка командует нами, как щенками! — бросил один, не стараясь говорить тише. — Зачем тащить лишний груз? — подхватил другой. — Мы и так знаем, что брать! Послышались смешки, кто‑то обронил очередное прозвище — «мальчик‑командир». Я выдержал паузу, давая им высказаться. — Знаете, — наконец произнёс я, — если вы по пути сдохнете, я не собираюсь тащить ваши тела в столицу и обратно. Смех оборвался. Лица стали серьёзнее. — И зная, что вы не будете слушать приказов ребёнка, я просто сказал, что взять с собой, чтобы: не сдохнуть от стрел вражеской засады; не быть забитым насмерть конницей; чтобы у вас под рукой всегда было то, чем можно зарубить того, кто определённо попытается зарубить вас. Я обвёл взглядом ряды, встречая недоверчивые, злые, растерянные взгляды. — Хотите ли вы меня слушать — мне плевать. Но через два дня мы выступаем. На этом всё. Развернувшись, я покинул плац. За спиной повисла тишина — ни шуток, ни перешёптываний. Даже отряд Катрин, стоявший неподалёку, замер. Краем глаза я заметил, как она чуть улыбнулась — не насмешливо, а скорее с одобрением. Но времени на разговоры не было. Впереди — подготовка. Впереди — дорога, где каждая мелочь может стоить жизни. Зигфрид вошёл в библиотеку, развернул на столе карту Восточных перевалов. Перед ним — три пути через горы. Он вглядывался в детали: изгибы троп, отметки высот, ущелья, родники. Северный — короче, но с узкими проходами. Засада почти гарантирована. Центральный — пологий, но ведёт через заброшенную сторожевую башню. Неизвестно, пуста ли она. Южный — длиннее, зато с открытыми пространствами и удобными стоянками. Он достал сигарету, прикурил — вспыхнул огонёк магии. Дым медленно растаял в полумраке. Взгляд замер на точке пересечения троп перед последним подъёмом. Кто займёт её первым — получит решающее преимущество. Зигфрид не делал пометок. Он запоминал. Каждую линию, каждый знак, каждую отметку. Прокручивал в голове возможные сценарии: где выставить дозор, где сгруппировать силы, где ждать удара. Тишина библиотеки растворялась. Он уже был там — в горах, на тропах, в самой гуще того, что ждало впереди. Из‑за стеллажа с книгами раздался строгий голос: — Здесь нельзя курить. Ты знаешь? Зигфрид не отвлёкся от карты. Он продолжал изучать каждый изгиб тропы, каждый возможный привал, каждую точку, где могла укрыться засада. Его взгляд задержался на странном проходе между центральной и южной тропами — на некоторых картах его не было. Ещё одна странность: на всём южном пути не значилось ни одного постоялого двора, ни единой таверны — только бесконечная дорога. Шаги приблизились. Из‑за стеллажей появился Лютер, раздражённо разгоняя дым рукой. — Эй, я же говорю, здесь курить нельзя! Заметив Зигфрида, он удивлённо замер: — А, это ты… Что ты здесь делаешь? Лютер подошёл к окну и распахнул его, впуская прохладный воздух. Дым медленно потянулся наружу. Зигфрид, не говоря ни слова, достал чистый пергамент и, поднеся его ближе к свету свечи, начал аккуратно зарисовывать карту. Он добавил неизвестный проход, отметил ключевые точки, мысленно прокладывая новый маршрут. Движения были точными, сосредоточенными — он уже что‑то решил. — Я всё думаю, что нашло на старика Грейфуса, — произнёс Зигфрид, не отрывая взгляда от карты. — Отправлять детей на самоубийственное задание и при этом быть таким спокойным… Лютер вздохнул, подошёл ближе и сел напротив. — Ну, командир Грейфус — человек боевой. Он прошёл не одно сражение и наверняка знает, что делает. — Да, видимо, пытается убить нас всех, — Зигфрид недоверчиво скользнул взглядом по линиям на пергаменте. — А что случилось? Вы куда‑то отправляетесь? — спросил Лютер. Зиг кивнул: — Да. Через два дня мы выступаем в столицу с караваном. Только вот вся эта затея кажется мне полнейшим самоубийством. Пока они разговаривали, в глубине библиотеки появилась Катрин. Она хотела обсудить с Зигфридом планы на предстоящий поход, но, заметив, что он не один, остановилась в тени стеллажей. Прислонившись к дереву, она молча прислушивалась к их беседе. Лютер задумчиво провёл пальцем по краю стола: — Ты ведь понимаешь, что если Грейфус выбрал именно вас — значит, видит в этом смысл. Может, рассчитывает на вашу… нестандартность? Зигфрид хмыкнул: — Нестандартность? Мы просто дети, которых случайно занесло в командование. — Не просто, — тихо возразил Лютер. — Ты видишь то, чего не видят другие. Катрин умеет читать людей, как открытую книгу. Вы дополняете друг друга. Катрин едва заметно улыбнулась, услышав эти слова, но тут же снова сосредоточилась на разговоре. — Допустим, — согласился Зигфрид. — Но это не отменяет того, что нас ждёт дорога, где каждый камень может стать ловушкой. И люди, которые не хотят подчиняться командам мальчишки. — Тогда докажи им, что ты — не мальчишка, — просто сказал Лютер. — Покажи, на что способен. Зигфрид снова уставился на карту, на едва заметный проход между тропами. В его глазах мелькнуло что‑то решительное. — Покажу. Зигфрид ухмыльнулся — странно, почти пугающе. В этой ухмылке смешались боль, усталость и отблеск какого‑то внутреннего безумия. — Знаешь, до всего этого я всегда действовал в одиночку. Отвечал лишь за себя, знал, как выжить. А здесь… приходится думать о других. Брать эту чёртову ответственность. Вот этого я и не хотел. Может, драконоборцу следовало приехать пораньше, чтобы не ставить меня в такое дурацкое положение. Лютер холодно усмехнулся: — Вот как ты заговорил. Значит, тебе здесь не нравится? Так зачем вообще подался в рыцари? Вопрос был прямым, неизбежным. Зигфрид помолчал, потом ответил без прикрас: — Из‑за неё. Хотел видеть её чаще. А так… мне всё это вообще по барабану. За стеллажами Катрин невольно улыбнулась, прижав ладонь к груди. Сердце дрогнуло — то ли от тепла, то ли от боли. Зигфрид вдруг замер. Что‑то царапнуло затылок — ощущение чужого присутствия. Он медленно повёл взглядом по полутёмному пространству библиотеки. Дым от сигареты ещё вился в воздухе, размывая очертания, но интуиция уже била в набат. — Кажется, мы здесь не одни, — произнёс он тихо, не глядя на Лютера. Тот напрягся, но не успел ответить. Из‑за стеллажей, словно тень, выступила Катрин. — Я не хотела подслушивать, — сказала она, глядя прямо на Зигфрида. — Но услышала достаточно. В её голосе не было упрёка — только твёрдость и лёгкая усмешка. Зигфрид не стал отпираться. Просто кивнул, будто ожидал этого. — Ну вот. Теперь точно не отвертишься. Катрин шагнула ближе, её взгляд стал серьёзнее. — Ты прав. Это опасно. Но если мы не пойдём — пойдёт кто‑то другой. И, может, справится хуже. Лютер перевёл взгляд с одного на другую, затем медленно поднялся. — Похоже, вы и без меня разберётесь. Но если понадоблюсь — я рядом. Он кивнул и направился к выходу, оставив их наедине. Тишина библиотеки снова окутала их, но теперь — по‑другому. Не как прежде. — Прости, я должен был с самого начала тебя позвать. Мы же вместе будем руководить на задании, — начал Зиг. — Да ничего, я ведь уже пришла. Нашёл что‑нибудь полезное? — спросила Катрин. Зиг кивнул и протянул ей две карты — исходную и свою набросок. — Видишь между центральной и южной тропами есть проход, которого на некоторых картах нет. Предлагаю повести караван через южный проход. А я отправлюсь через центральный путь и проверю всё до того самого прохода. Там мы встретимся и вместе пройдём через центральный путь до самой столицы. — А ты не думал, что этот проход может быть давно разрушен? Тогда вы окажетесь в меньшинстве — как и мы. — Верно. Поэтому я пойду один. Поверь, я успею вас догнать, — Зигфрид улыбнулся, стараясь внушить доверие, но не стал упоминать, что умеет летать. — Нет. Я категорически против, — твёрдо отрезала Катрин. — У нас всего 40 человек и тяжёлый караван. Вдруг что‑то пойдёт не так — и я не справлюсь. Поверь, доверие моих людей ко мне не меньше, чем твоих к тебе. Мы должны держаться вместе, чтобы добиться успеха. Или ты не доверяешь мне? — в её голосе прозвучало беспокойство. Зигфрид отрицательно помотал головой: — Нет, я понял тебя. Он ненадолго задумался, затем продолжил: — Тогда отправимся через южный проход вместе. Несмотря на отсутствие на пути каких‑либо нормальных мест для отдыха, там гораздо меньше шансов на засаду. А если тот проход между центральным и южным ещё существует, то мы свернём на него. Так мы пройдём полпути в относительной безопасности. А перейдя на центральный проход, у нас на пути будут постоялые дома и старые заставы, где мы сможем спокойно переночевать. Катрин улыбнулась и кивнула: — Вот этот план нравится мне больше. — Даже если проход давно разрушен, мы сможем пройти и по южному пути. Только это будет гораздо тяжелее, но с нашими припасами, думаю, мы справимся, — заключил Зигфрид. Только сейчас заметив сигарету в руке Зигфрида, Катрин невольно ахнула: — Зиг! И давно ты куришь? Неужто перенял вредную привычку моего папаши? Зигфрид вскочил и шагнул к окну, стараясь скрыть неловкость: — Забудь, это просто нервы. Катрин приблизилась, в глазах — упрямое любопытство: — Тогда и мне тоже дай! Он резко развернулся, загораживая сигарету рукой: — Нет! Это вредно для здоровья! Не порть себе жизнь! Она рассмеялась, делая ещё шаг вперёд: — А тебе что, можно? Ну‑ка дай попробовать! Между ними завязалась лёгкая борьба — он упорно не подпускал её к сигарете, она ловко уворачивалась, пытаясь дотянуться. В какой‑то момент Катрин оказалась быстрее: выхватила сигарету из его пальцев и, отступив на пару шагов, решительно втянула дым. Лицо её тут же исказилось: она закашлялась, сморщившись: — Ну и гадость! Тьфу! Зигфрид не сдержал смеха: — Да, правду говорят: лучше детям один раз дать попробовать, чтобы потом сами не тянулись. Он подошёл, забрал сигарету, докурил и выбросил окурок в окно. Катрин всё ещё морщилась, но в глазах уже плясали искорки. Она медленно приблизилась, глядя на него с непривычной серьёзностью: — Знаешь, я слышала, что подобное называется «непрямой поцелуй». Не значит ли это, что мы… Зигфрид почувствовал, как жар приливает к щекам. Он попытался отшутиться, но голос прозвучал тише, чем хотелось: — Вот дурёха. — И ничего я не дурёха! — она шагнула ближе, почти вплотную. — Но… я хочу большего. Он не успел осознать, что происходит. Катрин приблизилась так стремительно, что он лишь ощутил тепло её дыхания на своих губах. А потом — мягкость, нежность, лёгкую дрожь. Её губы коснулись его — сначала робко, почти невесомо, затем увереннее. В этом прикосновении смешались аромат табака, едва уловимый запах её волос и что‑то ещё — то, чего нельзя было описать словами. Время будто остановилось. Зигфрид закрыл глаза, чувствуя, как внутри разгорается огонь, которого он никогда прежде не знал. Это был их первый поцелуй — неловкий, трепетный, но такой настоящий. В нём было всё: и страх, и надежда, и то самое «большее», о котором только что говорила Катрин. Когда она отстранилась, он всё ещё стоял с закрытыми глазами, пытаясь удержать это мгновение. Катрин смотрела на него, слегка запыхавшись, с румянцем на щеках и улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросила она. Он кивнул, не находя слов. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Остались только они двое — и этот поцелуй, ставший началом чего‑то нового. Пока сердце Катрин забилось от любви, сердце Зигфрида сжалось от страха. Он почувствовал, как внутри что‑то надломилось — и тьма медленно просачивалась сквозь грудь, словно ядовитый туман, ищущий выход. — Зиг? Что с тобой? Что это на твоей груди?! — голос Катрин дрогнул, глаза расширились от ужаса. Она увидела: по его телу, начиная от груди, расползался чёрный огонь. Не пламя, пожирающее материю, а нечто иное — словно сама тьма обретала форму, вычерчивая на коже зловещие, пульсирующие узоры. Шарф, до этого небрежно обвивавший шею, вдруг ожил — скользнул вверх, обвился вокруг лица, будто пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. Зигфрид с трудом поднял глаза на Катрин. В его взгляде смешались: боль — острая, почти физическая; страх — не за себя, а за неё; нежность — такая пронзительная, что от неё щемило сердце. — Катрин, прости… — его голос звучал глухо, будто доносился издалека. — Мне правда понравилось. Это был лучший момент в моей жизни. Но мне нужно идти. Срочно! Он не дал ей времени на ответ, не позволил сделать шаг навстречу. В тот миг, когда она протянула руку, Зигфрид оттолкнулся от пола — не как человек, а как тень, вырвавшаяся из‑под контроля. Спиной вперёд — в открытое окно, через которое ещё минуту назад они выпускали табачный дым. Без звука, без вспышки, без драматичного разлёта осколков. Только едва уловимый вихрь чёрного пламени, очертивший его силуэт на миг — и тут же растворившийся в ночной тьме. Тишина обрушилась на комнату мгновенно, будто кто‑то резко опустил занавес. Катрин стояла, застыв у окна. Её рука всё ещё была протянута — туда, где только что был он. В воздухе витал слабый запах озона и чего‑то ещё… чего‑то древнего и тревожного. Она сжала пальцы в кулак, будто пытаясь удержать то, что уже исчезло. В ушах звучало его последнее «прости», а перед глазами всё ещё стоял его взгляд — полный любви и невысказанного страха. Ночь молчала. И в этой тишине Катрин поняла: всё изменилось. Катрин стояла у открытого окна, словно прикованная к этому месту. Ночной воздух холодил кожу, но она не чувствовала ничего, кроме пустоты там, где только что было тепло его взгляда. Он исчез без звука — не как человек, а как тень, которую сдул ветер. Только чёрный огонь на миг очертил его силуэт: рваный контур, будто разорванный по краям, растворяющийся в темноте. Шарф развевался за спиной, словно последнее «прости», которое она не успела услышать. «Один шаг вперёд — и два назад», — эхом отозвалось в сознании. Она сжала подоконник, пытаясь уловить хоть отголосок его присутствия. Но было тихо. Слишком тихо. Только далёкий крик ночной птицы, будто насмешка над её растерянностью. Что это было? Проклятие? Болезнь? Или… выбор? Мысли метались, но одно она знала точно: он не хотел ей навредить. Потому и оттолкнул. Потому и улетел. Внизу, у подножия замка, тени казались гуще. Катрин всматривалась в темноту, будто могла разглядеть его там — среди камней, среди деревьев, среди невидимых троп, которые вели прочь от неё. Но он не обернулся. Даже если бы мог.