Блики солнца на картинах

Мирейя смотрит на мир невозможно яркими глазами, словно нарисованными художником на холсте её лица. Говорят, у тех, кто имел неосторожность увидеть настоящий Свет, он навсегда застывает в радужке, безжалостно освещая путь сквозь тьму. Провидцам доступно больше, чем многим людям, но не все из них способны заглядывать в прошлое или созерцать будущее, не будучи его частью. Иногда сама по себе способность видеть — это уже ценный дар. Мирейя видит. Рефульгин может заставить картины сиять во тьме, но не способен имитировать движение света по небосводу. Блики солнца на картинах всегда мертвы, как Солнце-в-Великолепии, и теперь они — лишь память. Все сюжеты на холстах есть облачённые в масло воспоминания о том, что было, или о том, чего не было, и намного реже о том, что никогда не наступит. Мирейе нравится видеть, как высыхают на солнце моменты, со временем бледня и обесцвечиваясь. Все краски, что украл свет, проявляются штрихами в её сияющих глазах. Она всё яснее видит мир, что её окружает. Он прекрасен во всём — в белых скалах, в синем небе, в свете знаний, в танцах жизни. Мирейя не видит будущего, а потому так увлечена настоящим, что затмевает внутренний взор. Взгляд её обращён на последователей Громовой Кожи, что высоко в горах пляшут, как кровь Святого Януария, вытолкнутая из тела. Они сами — всего лишь нечто, что не смогло пробить себе путь к одному из Часов, но старающееся это сделать. Людей, в отличие от Перкуссигантов, можно научить не всем танцам. Научить людей рисовать танцы так, чтобы они не замирали, ещё сложнее. Можно написать картину так, что будет казаться, словно всё, что на ней — правда, но нет таких пигментов, что сделают полотно воистину живым. Нельзя одной картиной отразить то, как сжимается человеческое сердце, как не прекращается танец. Любая попытка будет всего лишь моментом, вырванным из контекста. Внимательный наблюдатель, однако, сможет воссоздать тот в воображении, что само по себе иллюзорно. Жажда знаний приносит с собой безрассудство, яркий свет затмевает собою страх. Мирейя смотрит во все глаза, жадно запоминая движения танца. Каждый мазок на холсте — маленькое убийство, каждая красочная черта — меловая обводка трупа, оставшегося от движения. Изучение, как и само искусство, всегда требовало жертв, и порой ими становились те, кого пытались изобразить в моменте от рождения до самой смерти, а бывало, что сам художник превращался в холст, расписанный ранами и временем. Если бы Мирейя могла видеть будущее, она бы остановила себя, но чужая тяга к жизни так заразительна. Свет не знает жалости, даже если пронизывает чужой взгляд, переплетаясь с узором радужки и исчезая во взгляде наблюдателя. Во множестве взглядов, в которых он теряться не должен был. Последователи Громовой Кожи постоянно в движении, они не хотят быть остановленными даже холстом. Они идут за художницей, не прекращая своего танца, и похожи на реку крови, что пополняется, когда чья-то чужая проливается из своего сосуда, опустошая его. Они — быстрый стук сердца в ушах, оглушительный, за которым нет даже тишины. В конце концов не обязательно поклоняться Часу, чтобы испытать на себе гнев тех, кто делает это более ревностно. Жизнь хрупка, но неудержима, и она рвётся в бой, рвётся сама по себе, и не оборвётся, пока не настанет время, которого даже нет. Заливаясь слезами чистыми, как горный хрусталь, Мирейя всё равно видит, как мир прекрасен и неудержим. Он рвётся наружу с её картин цветными реками, раненным Солнцем, даже звуком пения птиц, что вторят лучшим гитарам Гранады. Художница продолжает мечтать, не решаясь вновь заглянуть высоко в горы, туда, откуда к ней стекается месть, но не решается и забыть об увиденном. Знания о танцах отпечатаны в ней, запечатлены маслом на холсте воображения. Образы, убитые художником, оживают в глазах наблюдателя. Блики солнца, сливаясь с реальными, сияют почти как во сне. Зажатая меж пальцев кисточка дрожит. Холст лишь чуть бледнее самой Мирейи, что пыталась укрыться от страха под одеялом. Милосердие — в тени, но её мастерская всегда была полна света. Само это место поцеловано Солнцем, им отбелены скалы, что растеряли свой цвет. Мирейя видит, каким бы он мог быть, и рисует несуществующий в глазах обычных наблюдателей пейзаж. Некоторые провидцы не способны увидеть ничего, кроме реальности, сожжённой солнечным светом. Выбеленной до того, что никто, кроме них, не может отличить блик солнца от сокрытого за ним лезвия, или же от спасительной тьмы. Когда-нибудь она закончит свои картины, и когда-нибудь закончат её саму. Мирейя боится, дрожит под одеялом от этих мыслей, но всё равно не решается ни на какой отчаянный шаг. Она лишь видит мир и пишет картины, оставляя воспоминания о том цвете, что проявляется лишь тогда, когда существует свет. Возможно, она могла бы стать для кого-то фонарём, а для неё кто-то — зеркалом. Но она лишь мечтает, и солнце бросает блики, обновляя и выжигая цвета. Мирейя пишет картины, пока может. Свет знаний немилосерден, как и те, на кого он неосторожно был пролит. Он ослепителен в своём сиянии. Свет — робкая мечта, застывшая в ярких глазах художницы.