this sweet Valentine

Как оно обычно начинается? Романтика, конфетно-букетный и любовь до гроба. Фантастика. Все прямо как в пресловутой и уже до омерзения осевшей на языке сказке. Чонину, честно, всегда хотелось вот этого «жили долго и счастливо», хотелось, чтоб как в фильмах — любили крепко, горячо и невероятно трепетно, чтобы сердце волнением разрывалось всякий раз, как родная рука касалась предплечья. Как чужие губы оставляли поцелуй на скуле и еле слышно шептали на ухо признания в вечной любви. Чонину хотелось этого аж до треска в костях и альфы центавра в глазах. Но всякий раз гуляя по торговым центрам перед праздником влюбленных ему больше всего хотелось себя выкинуть откуда-нибудь вниз, чтоб счастья между незнакомцами вокруг не замечать вовсе. К сожалению, причины жить превозмогали беспрекословно, заставляя давиться повисшей в воздухе приторно-сладкой обстановкой невидимого счастья. В такие дни Чонина счастливым назвать язык был не повернулся. Ходил как тень из аудитории в аудиторию, нарочно избегал контактов с одногруппниками и просто игнорировал всю предстоящую суету по поводу святого, побрал бы его черт, Валентина. Капюшон натягивая на голову, все равно в душе надеется найти того, кому возможно было бы весь вагон и маленькую тележку своей любви подарить, лишь бы его любили в ответ так же сильно. Глазами оббегает всех присутствующих и головой с размаху долбится об парту, надеясь разбить голову, наверное, а тело рассыпать в пепел. Хочется просто уйти и ничего не слушать, никого не видеть и ничего не чувствовать совсем. Переизбыток ненужных эмоций чрезмерно выматывает. Внимания на Чонина и его попытки изувечиться и исчезнуть никто не обращает, все уже привыкли к его странным выходкам. Пара тянется медленно, словно зефир у костра расплавленный, и нудно, так нудно, что Чонин не замечает, как к нему подсел один из его одногруппников. — Ты откуда взялся? — Ян шепчет, чтобы не отвлекать других. — Да вроде мать родила. А ты? Чонин опешил. — Я тоже. Я спросил, откуда ты возле меня взялся. Пара закончилась почти. — Опоздал. — Сухой ответ, и каштановая макушка вновь опустилась, что-то фривольно записывая в подобие тетради. «Ясно.» Больше интереса для Чонина он не представлял. Это всего лишь Сынмин. Всего лишь староста, который опоздал на пару. Всего лишь. Они сталкиваются лбами в коридоре на выходе из университета, и Чонин хочет развыться от досады, когда не успевает извиниться перед Кимом. Он не знает ни его номера, ни где он живёт. Знает только, что от него невероятно вкусно пахнет ванилью и шоколадной крошкой, а его руки очень сильные и не дали познакомиться сегодня чониновой жопе с мраморным кафелем. Как назло это была пятница, в субботу и воскресенье об учебе никто и не думает, а понедельник априори день самообучения. Чонин вежливый, поэтому не закрыть въевшийся наглухо в мозг гештальт позволить себе не может. Три дня проходят мучительно долго. Чонин, кажется, изучил каждую бисеринку в вязаном свитере от его бабушки, выучил наизусть все узоры на ковре так, что может воспроизвести их по памяти с закрытыми глазами, и кажется даже каждую звезду на небе может назвать безошибочно. И почему-то он даёт себе обещание рассказать об этом Сынмину. Сам не знает для чего. Вторник — особенный день. сегодня уж точно нужно извиниться. Чонин вальяжно расхаживая по коридору, в толпе пытается разглядеть хоть один намек на ту самую лохматую макушку, встречи с которой он до боли в ребрах ожидал почти четыре дня. Захлеставшее с головой предвкушение, что удивительно, оправдывается в ту же секунду, стоит Чонину развернуться на пятках, чтобы направиться в класс. Перед его носом стоял Сынмин. Так чертовски близко, что можно почувствовать, как огненное дыхание сейчас подпалит чешуйки его кожи, оставив вместо них маленькие угольки. В голове все мысли отошли на задний план, уступив место чересчур громоздкой тишине, а в сердце, кажется, начало зарождаться чувство тревоги. — Привет, — Сынмин аккуратно сделал шаг назад, позволяя личному пространству оставаться личным. А может это все-таки не тревога? Как иначе объяснить желание, чтобы Сынмин вернулся туда, где стоял минуту назад? — П-привет, — заикается в ответ, неожиданно даже для самого себя. — Ищешь кого-то? — Ну, д-да… Тебя искал. Извиниться хотел за то, что тогда, в пятницу, влетел в тебя со всей дури. — А-а, — протянул как будто понимающе и почесал затылок. — Да все в порядке, бывает. — А ты чего… — снова запинается, не зная, стоит ли спрашивать. Особо ведь не общались раньше. — Чего в класс не идёшь? — Да я…тебя искал. Хотел отдать. — Протягивает красное бумажное сердечко с подписью на обороте. — Вчера же день святого Валентина был. Вчера отдать не получилось. Поэтому хотя бы сегодня. Чонин крутит в длинных пальцах сердечко, тщетно пытаясь собрать слоги в слова. А когда умудряется прочитать написанное, охает громко и глазами хлопает, смотря на парня напротив. — Правда? — Правда. — А мы…можем…сходить на свидание? — Чонин внезапно выглядит зашуганным, испуганным настолько, что в любую секунду готов ретироваться с места происшествия. — Можем. А можно я…поцелую тебя? — Да. И Сынмин целует невесомо сначала щеку, а потом уже в губы, позволяя забыться. Чонину хотелось быть любимым до звёзд под ребрами. И в этот праздник его желание звёзды услышали. И кстати о звёздах… Чонин обязательно покажет Сынмину каждую вырученную из них на ночном небосклоне этой ночью.