Замерзать у себя дома

Эти отношения сложно назвать отношениями в принципе. Хенк просто был его подростковым другом, который жил с ним в самый подростковый период. Со всей этой хуйнёй и загонами, юношеским максимализмом, косяками (как сигаретами, так и по жизни). А потом выяснилось, что девушки — условность. И ванины карие глаза гораздо лучше чьих-либо ещё, и борины кудри в разы лучше всех Маш, Саш и Рит. Теперь они вместе. С пятнадцати лет и до... оу, они встречаются уже девять лет. Ни Хенк, ни Киса не считали года своей пресловутой любви. Цифры не важны. Возможно, только в ментовке отсчитывать года, когда уже пожилой Константин Анатольевич придёт к Кислову показывать фиги и смеяться: "Я же говорил! А я говорил!" Возможно, цифрами можно пересчитывать оставшиеся сигареты в пачке. Возможно, считать часы, когда после учёбы и работы Боря приедет домой на своём раздолбанном хёндае. Цифры — отстой. Ваня никогда не понимал математику. Отношения откровенно дерьмовые. Ваня кричит, потом быстро отходит и извиняется. Боря прощает. Он привык, да и сам иногда лажает. После подобного они вместе курят, долго целуются, мёрзнут на балконе и боятся, что их увидят. Соседи не спят, но и не бодрствуют толком, им наплевать. Киса уже видел, как на них из окна дома напротив пялил уставший мужик с пивком. Он раскурил, бросил окурок в банку из-под огурцов, допил пиво и пошёл спать. Никаких слухов, что тут живут педерасты, вот фото, вот адрес, не было. Просто мужик поглазел. После этого страх пропал. Безусловно, на улицах они даже за руки не держатся, но зато стало ясно, насколько многим насрать. Ну, этому мужику, как минимум. Боря и Ваня вместе снимают квартиру в Симферополе, лишь бы подальше от родственников, поступили в разные уродские универы, зная, что ничегошеньки не добьются. Им и не надо. Оба работают. Ваня время от времени может на ночь взять борину машину и таксовать. Сам Боря устроился в рестике официантом, зато от него всегда пахнет вкусно. В квартире продувает окно, но в Симферополе, блять, гораздо теплее, чем в их родном городе. Там было отвратительно холодно, от ветра замерзали пальцы, здания сыпались на глазах. Здесь в разы теплее, а ещё Боря каждую ночь ложится на грудь. Греет, чувствует пульс. Иногда Ваня уходит спать на диван, потому что просто хочет поспать один. Никто не против, им так комфортно. Кисе раз в недели две звонит мама. "Да, я нормально ем. Да, не курю больше. Да, хорошо учусь, не прогуливаю. Да, мам, с Борей в один поступили, прикинь. Да, мы с ним иногда видимся". В это время сам Боря собственной персоной пишет курсовую за их общим столом. Раз в полгода Боря звонит отцу. "Ты не занят? Хорошо, я... нет, я просто так позвонил. Мне ничего не нужно, просто... ладно, как скажешь, давай, пока". С годами этот старый хрен совсем не изменился, зато обиделся на сына за то, что уехал, всех бросил и так далее и, сука, тому подобное. Ваня на это снова протянет сигарету, предложит выпить. Боря скажет, что им хватит, и откажется. — Вредно. — Я знаю. — И Ваня не закурит. Тепло летом. От поцелуев болят губы, недавние подростки скучают по летним каникулам в школе, поэтому не спят до утра в надежде продлить выходные. Это юность. Это выпитая газировка из зелёной пластиковой бутылки, спасибо, импортозамещение; это попытка решить ебучий вордл вместо подготовки к сессии; это отсосы в самое авантюрное три утра... Боря молчит, лишь дышит тихонько, словно боится нарушить липкую тишину. Её нагло перебивает причмокивание (Хенк поджимает губы даже от звучания этого слова) снизу. Ваня помогает ладонью, старается взять глубже, второй рукой и не пытается стереть слюну, которая течёт по подбородку. Киса уже слишком привык, что у Бори на тему секса табу вселенских масштабов. А ещё молчаливый стыд от "пошлых" звуков. По этой причине Ваня старается пиздец. Довести до закатывающихся глаз, до огнём горящих щёк. Тут даже проглотить не жалко. Но пока он только упирает головку в щёку, и тихий полустон мотивирует продолжать. Киса первый отсос сделал в тринадцать, но впервые все новоприобретённые знания так его порадовали. Он про себя благодарит судьбу, за то, что может довести нерушимую гору до поскуливаний и плотно сжатых на простыне пальцев. С громким хлюпом Ваня вытаскивает член изо рта и языком водит туда-сюда по уретре. Вверх-вниз, вверх-вниз... Боря громко вдыхает, и его ноги невольно приподнимаются, поджимаются пальцы. — Ваня, бля, Ваня...— Боря жмурится и сжимает губы. Киса резко берёт во всю длину. Короткий стон удивления со стороны Хенка и его бесконечный стыд. Сложно предсказывать движения, когда стараешься смотреть куда угодно, лишь бы не в кульминацию его как человека. Киса чувствует, как член упирается в нёбо, старается сменить угол, чтобы он проскользил в горло глубже. Губы сжимает то плотнее, то совсем не касается плоти, открывая рот шире. И тот момент, когда Боря стал особенно громко дышать: — Я сейчас, я, Вань...— Киса еле держится, чтобы не начать улыбаться. Ваня дорабатывает рукой, ловит белые капли ртом, пока полное напряжение Бори сойдёт на нет. Глаза опускаются прямо на Кису, а тот аккуратно пальчиком собирает последнюю каплю с уздечки и слизывает её. Боря шокировано и обессилино падает на спину, быстро прячет член в штаны, трясущимися пальцами пытается подтянуть повыше. Киса немного массирует затёкшуюся челюсть, шипит от лёгкой боли, но совершенно не жалеет. Эта картина стоила любых стараний: Боря прерывисто дышит, расширенными зрачками ловит звёздочки. — Ну как? — Ахуенно — На выдохе говорит Хенк, немного приходя в себя. — Иди сюда. Киса сегодня тоже дохера-впечатлительный, потому что сосаться после минета — явно не кредо Бори. — Э, бля, я ж твою сперму глотал, те норм? — Привычно хмурится, но тянется ближе. — Похуй, — Поцелуй выходит неторопливый, словно бы их не подгоняют цифры на часах. Боря на секунду отрывается. — Реально чувствую. И смеётся! Ваня, конечно, такой хуйни не разделяет и тычет ему в рёбра кулаком: — Нахуй пошёл, — И прерывает очередным чмоком в губы. Луна не светит, темнота заполняет комнату до краёв, как чашку наполняет чёрный кофе. Кису от него тошнит, но он покупает его каждые две–три недели, ставит пачку растворимого на стол, и слышит хриплое: "Спасибо, Кис, я сам забываю". Их быт — штука странная. Он тихий, простой. Возможно, они уже ко всем херам просрали юность, но зато спокойно. Любовь — вредная привычка, но Ваня не пытается её бросить, как сигареты, а лишь вдыхает через фильтр глубже. Эти отношения сложно назвать отношениями в принципе, но это лучше, чем замерзать у себя дома.