Отголоски забытых снов

      Перед глазами слабая синева. Она приятно мажет по горизонту, вызывает лёгкое покалывание в груди, будто зовёт за собой. Дань Хэн чувствует тягу к воде, но не решается сделать даже шаг в её сторону. Будто что-то держит его старыми проржавевшими цепями.       Песок под ногами рассыпается, идти по нему тяжело. Но он будто и не чувствует дискомфорта. Осознаёт, что тот должен быть, но совершенно ничего не ощущает. Потому ли, что так давно не видел настоящей большой воды? Потому ли, что соскучился?       Дань Хэн отворачивается, поднимается наверх, к статуе. Нет. Он вовсе не скучал по этому месту. В мире столько интересного, что каким бы великолепным не был Лофу Сяньчжоу, это просто очередная песчинка в бескрайней Вселенной. Нет смысла грустить по настолько непостоянной вещи. Но как бы он себя в этом не убеждал, каждый шаг по знакомому песку навевает странную печаль.       Дань Хэн смотрит на возвышающуюся над Чешуйчатым ущельем статую. По телу прокатывается волна отвращения. Это лицо… его лицо. Невольно касается длинных ушей пальцами. Как же непривычно чувствовать их. Он так долго оставался в человеческой форме, что совершенно потерял осознание истинной. И был бы рад никогда не возвращаться к ней!       Проводит пальцами по скулам, цепляет длинные пряди. Непривычно. Будто что-то неправильное. Единственное место, откуда не видно статуи — в её подножии. И Дань Хэн, плотно зажмурившись, садится на постамент. Теперь перед глазами только вода и длинная лестница, уходящая в недра погребённого святилища. Должно быть, за этот момент его всё ещё глубоко ненавидят. Впрочем, проще будет сказать, за что его не ненавидят.       Под тенью статуи внезапно ощущается удивительная горечь. Мир будто неправильный. Он мог бы остаться в Возвышющем Святилище, мог бы принять предложение остановиться в отеле… Не мог. Каждый его шаг в истинной форме вызывает волну перешёптываний за спиной. И эти приглушённые разговоры неотрывно ползут за ним. Словно это он преступник!       Дань Хэн шумно выдыхает, закрывает глаза, пытаясь унять волнение. Он не знает, как давить такие эмоции. Уже забыл, расслабился. Стоило покинуть Лофу, и мир неожиданно стал чуть более дружелюбным. Ну… почти. А как только внешность полностью стала повторять человеческую, на него совершенно перестали обращать внимание. Он блаженно растворялся в толпе, ощущая восхитительную лёгкость, красоту существования, в которой за каждым шагом не следят тысячи глаз, в которой жизнь принадлежит лишь себе. А сейчас приходится вновь столкнуться с напряжёнными взглядами, полными презрения и желчи.       — Я чувствую, что моё время подходит к концу. Прости меня. Я понимаю, какую боль оставляю тебе. Самое ужасное, что когда ты откроешь глаза, люди вокруг тебя не изменятся. Они всё ещё будут видеть прошлое и мыслить прошлым, потому не давай им пятнать себя моей тенью! Разграничь нас настолько, насколько сможешь…       Дань Хэн открывает глаза. Воспоминания эхом проносятся в голове. Последние слова Дань Фэна, прозвучавшие за несколько мгновений до того, как его прошлое полностью стёрлось, оставив пустую оболочку и неспокойную душу. Смешно. По всем законам реинкарнации он должен был забыть, но почему-то помнит монолог до последнего слова.       — У меня не получилось, — едва слышно отвечает Дань Хэн, глядя, как покачиваются мелкие волны.       Но фантом воспоминаний его не слышит, он продолжает свой последний монолог в надежде хоть как-то повлиять на будущую жизнь. И каждое его слово болью растекается по сознанию, обволакивая мелкой дрожью.       — …Ты можешь ненавидеть меня, можешь даже отказаться от моего лица. Я всё понимаю. Не мне тебя осуждать. Но, поверь, будь ты на моём месте, поступил бы точно так же. Я уверен.       — Конечно, — отвечает фантомному голосу Дань Хэн, обхватывая колени руками. — При идентичных обстоятельствах я бы стал тобой. Душа-то у нас одна.       Вода шумит, медленно накатывается на берег. Звук такой знакомый, умиротворяющий. Внутри горит желание нырнуть как можно глубже, услышать успокаивающий шум. И в то же время невыносимо страшно вновь пройти через это.       — Борись — это всё, что я могу тебе сказать, хоть ты и не услышишь этих слов. У тебя чудесное имя, скреплённое постоянством. Такое красивое. Береги его. Держи в голове его значение, надеюсь, оно приведёт тебя к умиротворению и счастью. Я — это ты, но ты — не я! Никогда не забывай этого! Мы оба — Дань Фэн, но лишь ты — Дань Хэн.       Кажется, что эти слова летят прямо над головой, болезненно оседая на задворках сознания. Так не должно было быть, но он прекрасно запомнил. Запомнил, и пронёс с собой. Сейчас Дань Хэну кажется, что если бы не те слова, он бы возненавидел даже собственное имя. Но каким-то чудом они утихомирили беспокойную душу, сгладили то глубокое море отчаяния, через которое пришлось пройти.       Голос становится тише. Дань Хэн знает, что сейчас прозвучит. Знает, и виновато опускает голову, потому что он не смог выполнить даже его просьбу, что уж говорить о большем!       — Ты можешь отказаться от всего, можешь возненавидеть меня. Тебя ждёт тяжёлая жизнь искупления чужих грехов, но прошу… Нет! Молю! Лун, если ты меня слышишь, позволь ему сохранить в памяти лишь одно имя. Я хочу, чтобы у него был шанс на счастье. Я так старался найти способ защитить его, но понял, что как бы ни старался, не могу спасти его. Дань Хэн, ты будешь постоянно бороться за право на жизнь, но, поверь, по сравнению с тобой, у него вообще нет...       Голос надсадно обрывается. В который раз. Дань Хэн поворачивается к статуе, смотрит на безразличное лицо и вновь ощущает накатывающее разочарование. Ирония эонов, не иначе. Обречённый забыть всё, что было до рождения, он пронёс с собой все предсмертные слова, но не смог запомнить то единственное, о чём его просили.       — Прости, — удручённо шепчет Дань Хэн, задирая голову, — я не смог оправдать даже твоих ожиданий.       Больно здесь находиться, Лофу будто решил свести его с ума. Он просто хотел найти близких людей, а в итоге сам упал в капкан прошлого, не зная, как из него выбраться. Грудь сковывает горечь, а вместе с ней и небольшой укол зависти. Совсем лёгкий, почти невесомый.       Глядя на Келуса и Март, он ощущает печаль. Пожалуй, не иметь никаких последствий предыдущей жизни — благо. Ужасно, когда помнят каждый шаг.       Чешуйчатое ущелье манит, Дань Хэн не может противиться желанию. Спускается вниз, садится на край полуразрушенного святилища и смотрит на бурлящую расступившуюся воду. Звук первобытного океана завораживает, заставляет мелко подрагивать.       Дань Хэну кажется, что его снова накрывают беспокойные волны, и такие же сны. Что он вновь в кромешной темноте, а вокруг только плотная оболочка, высасывающая последние свидетельства его существования. Больше нет ничего, никакой дороги. Сердце болезненно сжимается: он совсем недавно появился, и не прошёл ещё свой путь. Это больно. Безумно больно. Должно быть, Дань Фэну было так же мучительно обрывать жизнь даже не на середине.       Дань Хэн хмурится, но не может заставить себя открыть глаза. Шум воды обволакивает, сковывает, будто обездвиживает. Остаётся лишь стойкое чувство обречённости. Протяни руку — и ладонь упрётся в скорлупу. Если бы тогда эта оболочка разрушилась, он бы никогда…       — В следующей жизни сможешь ли ты меня узнать?       В голове отчётливо стоит полный горечи голос. Он странный, нечёткий, будто действительно звучит из-за скорлупы. Этот голос… такой знакомый. Но как Дань Хэн ни старается, не может поймать ускользающий образ. Кто так отчаянно хотел, чтобы о нём вспомнили?       Раздаётся громкий стук падающих камней. Дань Хэн широко раскрывает глаза. Наваждение проходит, остаётся только полное непонимание. Что происходит? Звук повторяется, будто кто-то решил разобрать святилище по частям.       Поднимается, идёт в поисках источника. Осторожно обходит яйца, стараясь им не навредить, выходит в павильон. Из-за стены выглядывает Келус с таким виноватым выражением лица, что невольно становится смешно. Ну что за? Он так же смотрел, когда шарился по мусоркам Белобога. Что за на этот раз?       Виновато-испуганное лицо расслабляется, появляется слабая улыбка. Келус поспешно прячет руки за спиной. Ну точно что-то натворил! Что за неугомонная душа! Оставь его на минуту — разнесёт всё на своём пути, и всюду сунет нос.       — Что ты делаешь? — едва-едва получается подавить искрящееся любопытство.       — А-а-а, это ты. Напугал. Я уже думал, что патруль вернулся, — он расслабленно опускает плечи, но внезапно вздрагивает и снова виновато улыбается. — То есть я хотел сказать, что ничего противозаконного! Совершенно ничего!       Дань Хэн едва сдерживает смешок. Нет, ну это даже интересно. Что тут можно было делать так, чтобы получить по шее от патруля? Тем более, у стены? Не сомнительные же рисунки он на ней оставлял.       — Можешь хоть разнести тут всё, мне без разницы, — пожимает плечами Дань Хэн.       Ему и правда плевать. Лофу Сяньчжоу принёс столько боли, что откровенно всё равно, что с ним будет. Только яйца чтобы не трогал, остальное — ерунда. Впрочем, он бы посмотрел на то, как героя Лофу начинают отчитывать.       Вздрагивает, вспоминая, каково это. Но Келус не даёт погрузиться в болезненное прошлое, вытаскивает руки из-за спины. Побледневшие от напряжения пальцы отчаянно цепляются в… каменную табличку. Дань Хэну кажется, что его пришибло плитой где-то на входе и всё происходящее — плод больного воображения. Но даже в самой бредовой фантазии Келус не стал бы ковырять стену.       — Зачем тебе кусок стены? — заторможено спрашивает.       — Это не кусок! Это ценная информация!       Дань Хэн забирает из его рук табличку, опускает взгляд на ровные строчки. О, Эоны! Это шутка такая?! Как можно было из всего, что накалякали на дурацкой стене, выковырять именно ту часть, где Дань Фэна поливали грязью? Он закатывает глаза.       — И зачем тебе это?       — Я же говорю: важная информация о прошлом. Не россказни же Сияня мне собирать! Я уже знаю, как он их пишет!       Дань Хэн всё же не может сдержать улыбку. Уголки губ будто неведомая сила тянет вверх. Местами он такой непосредственный, что это даже мило. Келус забирает табличку, бережно упаковывает её в сумку. Точно потом потащит на Экспресс, как и всю макулатуру до этого.       От внезапного осознания по спине пробегает холодок:       — Ты куда складывать это собрался?!       — Как куда? — невинно спрашивает Келус, присматриваясь к несчастной стене. — В архив.       — Я не позволю таскать в архив камни.       — Да ладно тебе! Это же информация! Где ей быть, если не в архиве?       Дань Хэн качает головой. Ну нет! Он может понять книги, свитки, да даже дурацкие программки и афиши из Белобога, собранные в одном из ящиков стола, но чтобы обломки стены… Это что-то новое. Келус только пожимает плечами и спокойно отвечает:       — Всего лишь два. Я же не всю стену вынесу, — переводит взгляд на надписи. — Три. Только три! Ещё записи о собрании мудрейших. Больше ничего, обещаю!       Дань Хэну хочется хлопнуть себя по лбу рукой. О, Эоны, ему мало было предыдущих кусков, он решил найти самый гадкий из них! Если это будет лежать в его комнате… даже представлять противно. Хоть Дань Хэн и разграничивал себя и его, всё равно не самое приятное, что можно было найти.       — Ладно, но только три.       На лице Келуса такая непередаваемая благодарность, и такой восторг, что хочется обнять. Прижать к себе, обвить хвостом. Хочется почувствовать его тепло. Дань Хэн отгоняет непрошенные мысли. О чём он вообще думает? Что за бессмысленная ерунда?       — Отлично. Только постой на стрёме. А то у патруля прямо чуйка какая-то. Только я к стене, — они сразу тут.       — Потому что работа у них такая: вандалов гонять.       — Пф, — Келус отмахивается, жёлтые ленты на перчатках взмывают вверх, приковывая внимание, — подумаешь. Я же не культуру разрушаю. Это просто каракули на стенах, будто они в свободное время будут их читать! Да и всё равно отвалилось бы, под водой-то.       Дань Хэн пожимает плечами, поднимается по лестнице, чтобы лучше было видно подходы к стене. Нет, так-то он прав: то, что похоронено под водой, максимум, склочные старцы и прочитают. В груди скручивается странное предвкушение, даже нетерпение.       Дань Хэн ловит себя на мысли, что хочет в этом поучаствовать. Более того, будь он даже Верховным старейшиной, позволил бы вырвать этот несчастный обломок даже под возмущеными взглядами мудрейших. Не знает почему, но отчётливо ощущает, что готов нарушить порядок. Что-то внутри озорным огоньком распаляет трепещущую душу, и не унять его.       Становится тихо. Что-то долго. Вздохнув, Дань Хэн спускается вниз. Возле стены уже никого нет. И куда эту неугомонную душу унесло? Делает несколько шагов вглубь святилища и замирает в изумлении: Келус осторожно смахивает с яйца налёт, отцепляет ракушки. Что он творит?       Чем ближе подходит Дань Хэн, тем сильнее скручивается что-то в груди. Хочется спросить, но не получается даже открыть рот. Он просто смотрит, как тёплые руки оборачивают потускневшее яйцо в широкие листья водорослей, как Келус опускается на колени, обхватывает его, кладёт щеку на скорлупу.       Тихий, печальный, наполненный горечью голос разносится по ущелью, оседает глубоко в груди, заставляя душу беспокойно метаться. Словно… Дань Хэн и сам не знает, что чувствует, но внутренности скручиваются в тугой узел, тело тянет к нему.       — Ну, всё будет хорошо, — его голос звучит будто из-за скорлупы, словно между ними непреодолимая преграда. — Отпусти, пускай оно тебя не тяготит. В следующей жизни ты обязательно будешь счастлив.       Дань Хэн глубоко дышит, пытаясь унять дрожь в пальцах. Отчего-то накатывают слёзы, и сдерживать внезапно нахлынувшую печаль едва получается. Его будто душит изнутри. Он словно чувствует это невесомое прикосновение.       Келус отряхивает штаны, поднимается, бросает печальный взгляд на яйцо.       — Это ужасно, — говорит он, не поднимая головы. — Его гложет столько сожалений.       — Откуда ты знаешь? — единственное, что получается выдавить из себя.       — Вижу его воспоминания.       Келус говорит это так, словно подобное в порядке вещей, но у Дань Хэна нет сил обращать на это внимание. Что-то внутри скручивается в болезненный комок. Только тронь — и закровит. Это… что-то важное, он знает, хоть и не может понять.       — Почему многие мучаются в своих сожалениях? — спрашивает Келус, проводя ладонью по скорлупе.       — Потому что сложнее всего отпустить моменты искреннего счастья и горечь вины. Когда тебя терзают сожаления, сложно растворить память во Вселенной. А время Дань Фэна было очень жестоким. Думаю, многие ощутили разочарование.       Келус заботливо сворачивает листья, как подушку, и отходит. Поднимает сумку с обломками. Дань Хэн идёт за ним, толком не понимая, что и почему не даёт расслабиться, откуда такая печаль?       — Это не его и не твоя вина. Выбирая, за кем следовать, нужно думать своей головой. Ответственность за последствия выбора лежит на том, кто этот выбор делает. Не стоит брать на себя больше, чем можешь унести. Тебе тоже нужно отпустить.       — Прошлое Дань Фэна меня не касается.       Келус кивает. Но даже так чувствуется, насколько он уверен в своих словах. И насколько попал в самое сердце! Как бы не отпирался Дань Хэн, он не мог полностью отбросить чувство вины, так старательно навязываемое всё детство. Каждый день он видел лишь тёмную камеру и слышал наставления о том, каким нельзя быть. И ничего больше. Лишь темнота, совершенно не отличающаяся от той, которая была в яйце. Гложущая сомнениями темнота. За её пределами не было ничего. И в тот миг казалось, что лучше бы яйцо разбили. Тогда он хотя бы просто исчез, потеряв себя во Вселенной. Ведь какая разница, если суждено вечность быть скованным за чужие грехи, о которых он даже не знал?       Дань Хэн судорожно сглатывает ком в горле. Воспоминания липкими щупальцами окутывают его, сдавливают глотку позабытыми кошмарами. Оказавшись на Экспрессе, он начал забывать то глубокое отчаяние, которое предшествовало изгнанию. То, что задумывалось как наказание, стало глотком свободы.       Но даже так он был скован внешностью. Любой узнал бы его, потому что эти рога принадлежали Дань Фэну, потому что так мало видьядхар с драконьим сердцем. Эта метка тяжёлой ношей следовала за ним, давя на голову настолько, что он вложил все силы, только бы изменить внешность. Стать человеком и никогда не видеть своего проклятия.       — Скажи, предыдущая форма была лучше? — спрашивает Дань Хэн.       Он не знает, почему задаёт такой вопрос. Но мнение Келуса отчего-то кажется таким важным. Сердце замирает в ожидании ответа, стучит где-то в глотке, заставляя беспокойно отводить взгляд.       — Какая разница? И так, и так — ты всё равно Дань Хэн. Но мне нравятся твои рога. Они восхитительные. Нет, ты восхитителен.       Дань Хэн замирает, не в силах сделать шаг. Он впервые слышит, чтобы это сходство считали красивым. Грудную клетку обволакивает теплом. Логично было бы возразить или усомниться, но душа откидывает это как ненужное. Отчего-то она безоговорочно верит услышанному. Интересно, почему?       Дань Хэн чувствует золотистый свет, который словно направляет его из кромешной тьмы. Смутно знакомое и абсолютное новое чувство, оседающее на подкорке смазанной тенью прошлой жизни. Не получается подобрать слов. На лице Келуса отчётливо видна печаль. Он вздыхает, внимательно смотрит, спрашивает:       — Я могу их потрогать?       Дань Хэн кивает, потому что сил не хватает открыть рот. Нежное прикосновение. Тёплые пальцы скользят по рогам, приятной нежностью оседая в груди. Собственническое чувство гложет, толкает к нему. Хочется обнять так крепко, насколько хватит сил, обвить хвостом, прижать к себе, укусить.       Дань Хэна пугают собственные порывы. С чего в нём появилось столько собственничества к Келусу? Он никогда не ощущал такого безграничного желания обладать.       Прикосновение будто пропитано болью и неуверенностью. Отчётливо ощущаются чужие эмоции. Смятение, потерянность, неуверенность. Он гладит рога, пытаясь выбраться из собственных мыслей, найти поддержку хоть в чём-то. Дань Хэн прекрасно чувствует это.       — В чём дело? — спрашивает.       — Да так… Не могу забыть слова Кафки. Мне кажется, она хочет, чтобы мы…       Он не договаривает, бездумно ведёт пальцем по ушам, прощупывая их. Дань Хэну и не нужно продолжение. И так понятно, чего от них хотят. Руками людей решать проблемы эонов, пожалуй, это пик жестокости. Борьба без надежды на победу, обреченность на проигрыш. Интересно, почему именно им досталась такая судьба?       Что-то в груди беспокойно дрожит. Не получается отделаться от мысли, что происходящее до боли знакомо, ностальгией растекаясь по мышцам. Дань Хэн крепко обнимает, прижимает к себе, чувствует биение чужого сердца. Такое успокаивающее, он крепко зажмуривает глаза, и будто видит золотистый свет, выводящий из потёмков собственной души. В его существовании был лишь один смысл: бороться за собственную жизнь. Бороться с предрассудками, с предопределённостью, с обезумевшим Блэйдом, с Цзинь Юанем. Бороться с безумием прошлого, разрушающим не только его жизнь, но и жизни тех, кому не повезло оказаться рядом. Но…       Крепкие объятия захлёстывают с головой, погружают в приятную отрешённость от всего. Дань Хэн знает, что готов взвалить на себя ещё одну цель, потому что эта лёгкость, увлечённость, этот золотой свет — тянут его дальше, будто пробуждая желание искать место, где он сможет ощутить спокойствие, желание оставаться рядом до самого конца, пока Вселенная не разрушится под гнётом собственных надежд.       «Я лишь хочу найти способ защитить тебя. По сравнению со мной, у тебя вообще нет выбора‎».