Мелкий

Джисон влюбляется с треском и по уши, вляпывается по самое не хочу. Не то чтобы с первого дня знакомства, даже не с сотого. Он вообще не в состоянии указать, в какой именно временной промежуток его так ведет вдруг – он однажды просто идет с пакетом-маечкой с супермаркета домой по темени, привычно пытаясь выглядеть свет знакомых окон в соседском доме, и туповато замирает с осознания, как олень в свете фар. Вдребезги влюбляется, вмазывается, втемяшивается. – Чан, – громким тревожным шепотом орет хену в трубку спустя минут десять. Джисон не то чтобы в себе держать что-то умеет, вы что, он ведь тогда взорвется гелиевым шариком. – Это пиздец. – Да, – тянут сочувствующе в ответ, но нисколько не осуждающе. И даже как-то легче сразу. Быть может, потому Джисон и звонит Бан Чану первым делом – хен такой весь из себя хен, всегда послушает, поймет, простит. – Из всех людей на планете… Да. Из всех людей. От Минхо у Джисона нет пресловутых бабочек, щеки от стыда рядом не краснеют и иже с ним. Напротив, ему со старшим спокойно так, что тишь да гладь, мягко, плюшево почти. Его комфортят вечно на правах младшенького, набивают ему пухлые щеки чуть ли не с ложечки, и сначала да, это в кайф, но блять. Его совершенно не воспринимают всерьез. Это понимание как обухом по голове вмазывает, когда на шестнадцатилетие Минхо ему новую игрушку на плойку дарит и белку из Детского мира. Джисон радуется, как мальчишка, чуть не верещит, а Минхо так умиленно посмеивается и по макушке ерошит, снисходительно терпит объятья медвежьи… Знаете что, Джисону эти вот отеческие жесты к чертям не сдались. Джисон в качалку принимается шастать с Чаном и Чанбином, на мясо налегает, пытаясь игнорировать всякие протянутые ему конфетки с этаким пренебрежением, даже косуху себе покупает, сменяет джинсовый рюкзак с тупыми значками на солидный, стеганый. Минхо отшучивается про пубертат, переглядываясь ехидно с Хенджином. Джисон больше не позволяет ему себя по волосам трепать, руку чужую снимает с головы и требовательно в ладони сжимает, а Минхо лишь непонятливо так сверху вниз щурится, типа, ребенок, что за замашки. Джисон липнет к нему на кухне, пока старший с ужином на всех возится, грибочки свои стругает. Со спины обнимает нежно, талию сильную в пальцах очерчивает, выдыхает в чувствительный загривок томное: – Хен. Так классно пахнешь. А Минхо шею в плечи втягивает, давит смешок вновь с этим чертовым снисхождением и осаживает коротким и мягким: – Мелкий, поумерь своего альфача. И в ребро локтем отпихивает, как щенка какого, мол, не мешайся под ногами. Джисон ревнует страшно, когда Минхо в их импровизированную студийку – бабкина квартира, старый шкаф с обитыми стенками и микрофоном в кружке – какую-то девчонку со своей параллели притаскивает. Они там воркуют в своем уголке бесконечно просто, и после того, как Минхо провожает эту даму до такси, а Джисон пятую банку пива в ладони сминает, младший решает налететь на хена прямо в подъезде коршуном. – Ты мне нравишься, хен. – А то я не понял. – Тогда какого хуя устраиваешь эти показательные выступления тут? Минхо вздыхает с каким-то невыразимым пониманием, и вот это уже выкручивает агрессию Джисона до точки невозврата просто мгновенно. Добивает. – Мелкий, я тебе че, должен чего-то? С твоей этой детской влюбленность- Минхо не дают договорить смазанные неумелые поцелуи. Джисон чуть на носочки позорно не встает, стискивает в ладонях лицо нежное, и это нихуя не романтично, и лампочка в древнем подъезде мигает, воняет чем-то сырым, мамаша какая-то с оравой спиногрызов этажом ниже из хаты вываливается… А ещё из хаты – уже их – Бан Чан за компанию высовывается. Видать, потерял. Или мастерски сделал вид, что потерял. – Нашли время лобызаться, – невозмутимо. – У нас ещё парты не дописаны, Чанбину в смену утреннюю. И Минхо тогда отпихивает Джисона впервые с таким грубым «отвали». Джисон думает, что все проебал, но еще он думает, что, быть может, теперь-то хен в нем мужика какого-никакого увидеть смог. Минхо его потом демонстративно на посиделках избегает, даже не стоит рядом, как с прокаженным обращается. Бан Чан брови в стакан свой выразительно изгибает, Джисон мучается. Лучше б и дальше его мелким считали да за щеки тягали, чем вот такое, когда даже за пушечный выстрел приблизиться не дают. Длится это долгие месяцы, у Минхо класс выпускной и скоро он вещички собирать надумывает да съебываться к черту на куличики, и как-то в связи с этим его обида утихает. Он больше Хана по макушке не треплет, но улыбается ему, как раньше, дает за свой кофе платить, разрешает обнимать себя всеми конечностями, пока они в настолки рубятся. А Джисон все еще мучается, потому что ему теперь этого мало до свербящих ладоней. – Это безнадега, – бурчит он, всасываясь в электронку на подъездной клетке. Бан Чан – по-крутому – в сигарету предпочитает. – Не хотел я тебе этого говорить, конечно, – бормочет он. – Но знаешь, Минхо если б хотел, чтоб кто реально навсегда от него отвалил, он бы это организовал. И если б не хотел, чтобы что-то случилось, он бы этому случиться не дал. Джисон тогда возмущается как-то вроде: – Тебе откуда знать. Потому что он не считает, что знает Минхо как-то хуже, и, хоть и младше Чана, но не тупее (будем надеяться). Не то чтобы Крис имел конкретно такой опыт конкретно с Минхо, чтобы вот так вот со знанием ебучего психолога заявлять… Но Бан Чан улыбается как-то грустно и знающе. – Погоди, ты че, тоже…? – Было дело, – Чан жмет плечами и щурится весь этакой в этом своем сигаретном дыму в древнюю форточку под крышей подъезда. – И че?! – взбудораженно Хан глаза пучит. Нет. Если у такого крутого хена Минхо сразить не вышло, то каким боком тут вообще у Джисона должно было выйти?! – Не собираюсь это обсуждать, тем более с тобой. Да и давно было. У тебя – по-другому. Ясно? Минхо переезжает. Ухает в свою эту студенческую жизнь с головой, редко смсочки от него какой дождешься, но Джисон исправно продолжает сам его ими засыпать, твиттер и инсту обновляет, как помешанный, агрессивно впивается зрачками в каждое новое лицо на фотках рядом с хеном, обещает каждого из них голыми руками закопать, если вдруг у Минхо с ними что-то. Вечно повторяет одно, мол, дождись меня, хен, и нихрена это уже не детская влюбленность, когда он тот же универ выбирает по окончанию школы и общагу ту же. Лишь бы рядом. Минхо его спустя год с последней встречи на летних каникулах словно бы не узнает. – Мелкий, да ты… подрос, – лучисто улыбается и плечи Джисона крепкие уважительно жмякает, а Джисон сумки тяжелые из рук сбрасывает на пол и стискивает хена в привычно медвежьих так крепко, что у самого дыхание спирает. – Ты же меня дождался, хен? – затаенно. А Минхо не противится. Не ерзает, не отталкивает, с уже забытым, но таким родным смирением принимает. – С чего б я должен был? – Потому что я тебя люблю. – Мелкий… – Да не мелкий я уже, – Джисон отрывается от душистого плеча, только чтоб в глаза заглянуть. В этой своей котячьей манере мигающие, невообразимо нежные и теплые. – Кончай отталкивать, хен. Ты мой. Я об тебя столько лет долблюсь. Минхо прикусывает эти свои губы целовательные и – у Хана сердце в пятки валится – смущенно взгляд за ресницами прячет. – Хорошо, что об меня, а не в меня. – Хотелось бы в тебя. Я правую до мозолей стер, представляя. Взгляд вскинутый возмущенный, а потом обоих на хохот ужасный пробирает. Облегченный. У Минхо на потоке придурок есть. Чонином зовут. Весь такой из себя тонсен миленький, брекеты эти, ямочки, у Минхо к нему отношение особое явно, тискает его вечно, пока младший из себя недотрогу строит, и, блять, у Джисона чуть зубы не скрипят. – Замену мне нашел, да? – обвинительно на всю общажную кухню. – Что, ждешь, пока в тебя очередной мелкий втрескается, а потом будешь его отшивать, ссылаясь на незрелость? Минхо на него, как на дурачка. Сигу в жестяную банку из-под оливок тушит, сползает с подоконника и целует Джисона крепко, алчно так, что у Хана мгновенно тело в желейку и коленки в дрожь, как у школьницы. – Ты у меня один такой придурошный вызрел, – в губы объясняет. И Джисон пару секунд всего мужика в себе собирает, по стенкам наскребывает, чтоб ему волю дать. Со всей дури старшего бедрами в тумбы впечатывает и душит губами и языком, щупает по-всякому, почти раскладывает, как самый вкусный ужин. – Можно я тебя теперь не хеном буду, а по имени? – Размечтался, мелкий. И ладно. Джисон не против мелким для Минхо остаться хоть до скончания дней их.