ромашки

Размеренный стук колес старенького поезда, мельтешащие за нешироким местами грязным окном рисунки. Всё это кажется таким родным, тоскливым. Ржавый светильник со старенькой лампой время от времени мигает, на секунды позволяя сумеркам поглотить пространство. На коленках лежит небольшой блокнотик, а на столе остывает кофе в стеклянном, граненом стакане. С огромным удовольствием вспоминаются те моменты, когда вглядывался в пейзажи, когда искренне удивлялся красоте здешней природы, когда бабушка с любовью поглаживала по спине, предлагая самые вкусные бутерброды. Тогда мир казался больше, красочнее, интереснее и теплее. Глаза больно щипет, как же хочется вернуться в то время — в беспечное детство. Ничего не пишется, я то и дело отвлекался на свои мысли, на гудение поезда и приходящие сообщения. Неимоверно повезло, в крохотном купе, пропитавшийся запахом затхлости и сырости, совсем нет людей. Солнце скрывается за горизонт, ложится на верхушки деревьев, укладываясь поудобнее, дает право на правительство мудрой луне. А сколько же слез и потерь наблюдала эта луна? Скольких людей сберегла от необдуманных действий и сколько людей сопровождала в новых, интересных ситуациях жизни? Она манила своей изящностью, загадочностью. Она рядом всегда. При свете дня, в глазах людей и в их душах. Дверь со скрипом отодвигается на очередной станции и хочется вздохнуть так горестно: было ведь так хорошо одному. В комнатку поезда заходит пожилой мужчина с недавно сорванными ромашками, их совсем немного, всего дюжина. Дедушка сиротливо оглядывает купе и, задержав на пару мгновений взгляд на долговязом парнише у окна своими янтарно-зелеными глазами, улыбается так нежно уголками губ, кивает в знак приветствия. Читается во всех его движениях скованность, присущая пожилым. Он чуть сгорбившись усаживается на нижнюю полку — цветы все так же покоятся в его широких руках. — Кажется я вторгся в твоё личное пространство. — Голос его тихий, со скрипом. В нём слышаться нотки одиночества, будто не с кем ему вовсе общаться. Я, обрадованный отсутствием соседей, расположил на койку этого дедушки дорожную сумку, которую теперь, спохватившись, пытался пихнуть под свою. — Нет, что вы, деда. Всё в порядке. Это ведь ваше место. — Улыбка получается скомканной, как бы я не был рад ехать одному, погрузившись в себя, я был рад внезапному соседу. У людей в его возрасте зачастую имелись интересные истории из жизни, которые было неимоверно захватывающе слушать. Они помогали в каком-то смысле писать небольшие рассказы и этот дедушка стал целью. Это был мой шанс написать что-то новое. Просить напрямую мешала застенчивость, нарушать воцарившуюся тишину не хотелось и тем более не хотелось быть отвергнутым в просьбе рассказать что-то. Его глаза в последний раз прошлись по мне и вернулись к цветам. Рядом лежал небольшой пакет из местной круглосуточной аптеки, надо же, я совсем не заметил кулёчек когда он входил. Волосы его поседели, кожа на лице и шее слегка обвисла, но глаза его были так добры. Он с любовью смотрел на эти цветы. Смотрел так, как не смотрит ни один человек. Они однозначно были для них всем, что-то ведь должно было случится, чтобы человек так смотрел на какой-либо объект, правильно? Интерес сыпал изнутри, распирал на части, враждуя со здравым смыслом. Это совсем не тактично! Но он, интерес, побеждал с каждой секундой, оправдываясь тем, что я больше никогда не встречу этого человека. Он был словно запечатанная книга — хотелось прочесть, узнать, поделиться своими секретами и услышать чужие в ответ. Я невольно сравнивал его и своего родного дедушку, к которому я и мчал вторые сутки через летний зной в железной коробке. Родной дедушка сколько я себя помню был человеком строгим и жёстким, на это были свои причины, начиная ранним взрослением в связи со страшной войной, заканчивая смертью двух самых любимых и дорогих ему людей — моей матери, его единственной родной дочери, и бабушки. Их история любви вновь забирает меня далеко-далеко в детство. Дедушка был мягок и нежен только с ней, он любил ее всем сердцем. Нет, он любил ее всеми сердцами вселенной, таскал на руках, кружил в воздухе под мой озорной детский хохот и причитания мамы, мол, спину надорвешь ведь, па! Он совсем расклеился за последний год жизни в одиночестве. Скоро будет десять лет со дня смерти бабушки, а злая подружка судьба подкинула подлянку, убив любовь всей его жизни в день их годовщины. Я очень люблю своего дедушку не смотря на его местами через-чур жёсткую хватку в помощи в воспитании. Перебравшись в столицу я почти потерял связь с единственным родственником. Чувство вины заполнило меня с ног до головы, большими кошками царапая желудок. — Очень красивые ромашки. — Я не узнал своего голоса, он совсем охрип, стал намного ниже. Я корил себя за проскочившую в тоне жалость. Кому она нужна? Тем более я со своей жалостью никак не смогу помочь нуждающемуся человеку. Взгляд его в мгновение потух, словно я выдернул его из самых приятных воспоминаний. Я начинаю жалеть о своем решении заговорить. Что я сказал не так? Цветы, как мне показалось, были идеальной сводкой для тёплого совместного погружения в прошлое. Сейчас же это моё действие стало казаться самым глупым решением. Взгляд этого дедушки в растерянности бежит по салону, в нём так и написано «Это он мне сказал?», но совсем скоро глаза его вновь опускаются на цветы, снова теплеют. Что же я сказал не так! — Да, они действительно красивы. Он улыбается так, что все мои опасения вновь уходят на второй план. Я обещаю себе не говорить прежде, чем не обдумаю предложения. Словно вперёд вагона бегу, Боже. — Вам очень идут эти цветы, мне, например, бабушка часто говорила, что у каждого человека есть свой внутренний цветок, который с нужными людьми собирается в красивый букет. Мне безумно хочется как минимум удариться башкой об пластиковую, потемневшую со временем, столешницу у окна. Я вновь тараторю. Но слова не соловьи, так мне тоже бабушка говорила. — Спасибо, молодой человек. Правда эти цветы не совсем «мои». Я, конечно, люблю их, но они не отражают моё «Я». С каждым словом он говорил всё тише и тише, словно собираясь с мыслями, а перед «я» и вовсе глубоко вдохнул. — Я извиняюсь за возможно нескромный и личный вопрос, но чьи же они тогда? Ресницы его затрепетали, глаза наполнились жизнью. Я был рад, что смог снова вернуть дедушке этот взгляд. — Ох, они принадлежали моей первой любви. Ты когда нибудь влюблялся? Произнесенный вопрос совсем сбил меня с толку, мой рот то открывался то закрывался, точно пародируя рыбу, выброшенную на берег. Комнатку вновь заполнило тихое постукивание колёс, громкий смех из соседней койки, протяжное гудение поезда и шипение светильника. За окном давно царила ночь, волшебная пора сумерек была разрушена эдак полчаса как. А я даже и не заметил наступление тьмы. Невнимательность окутала меня со всех сторон. Поезд затормозил, очередная остановка. Кажется, долгое нахождение в этом дурдоме из нескончаемых звуков совсем выжило меня из ума. — Да, я... Наш разговор прерывается резким открытием двери, по комнате прошелся холодок из коридора. Всего лишь кондуктор. Я боялся, что это окажется нашим новым соседом. Присутствие третьего явно разрушила бы эти мгновения. Я был зол на кондуктора, что же ей надо? Зачем так бестактно входить? Мое личное пространство, что было мягко оттеснено дедушкой только что разорвала женщина, надменно прося в который раз за последние двое суток «билетик».

***

— Мягкие объятия, нежные переглядки — это было про нас. Моя любовь окрыляла меня получше всех наставнических словечек тренера. Лишь то, что мой самый дорогой человек был рядом, на первых рядах, делало меня многократно сильнее. Я начинал чувствовать себя на сцене, как дома под его взглядом. Этот человек показал мне мои крылья, поделился нимбом! — Ты — моё счастье. Я так рад, что встретил тебя. Его синие, такие родные глаза, были прикрыты. Черные, словно смоль, волосы развевались на ветру. Стоя ранней весной на крыше новенькой пятиэтажки было волшебно, было так, словно нет никого в этом мире кроме него. Тёплые ладошки держались на спине, отдавая своё тепло, согревая не только снаружи, но и внутри. Обветренные, сухие губы хотелось расцеловывать, а его самого сжать в объятиях чтобы ближе, чтобы граничило с безумством. — Ты был прекрасен сегодня на сцене, Тош. Я влюбился в тебя заново. Я всегда был уязвим к его похвалам, оставалось лишь смущенно улыбаться и зарываться в ворот тоненькой футболочки. Сейчас ничего не имело значения, лишь человек напротив. Мы были одни друг для друга. Ничего не могло испортить эту связь с ним. Я мягко отпускаю парня, подбегая к краю дома. — Я счастлив! Кричу это громко, расставив руки. Дедушка начал свой рассказ неожиданно, когда я уже и не надеялся услышать историю от него. Всего минут пять прошло с момента, как кондуктор покинула купе. Тишина после её громкого, писклявого голоса казалась оглушающей. — Знаешь, иногда мне кажется будто и не было этого человека в моей жизни. Будто всё это мне приснилось, понимаешь? Неожиданное признание отрезвило от мыслей о той женщине, отдаваясь острой болью под лопатками. Сколько же всего натерпелся этот человек? Пугала несправедливость, он ведь так любил этого «дорогого человека». Что с ним случилось, где этот человек сейчас? Его слова было очень тяжело воспринимать. В, казалось бы, такой светлой теме как любовь не должно так быть. По его движениям и поведению было легко заметить насколько ему некомфортно от этого рассказа. Он отрывал частичку души и дарил её мне — чужому человеку. Мое молчание вдруг заискрилось, оно стало таким не правильным, что хотелось соврать. Я понимаю! Хотелось поддержать малознакомого дедушку, но я совсем не мог. Не понимаю потому что. Эти мысли ужасали, сколько еще впереди, каких сложностей на моём пути подготовила для меня судьба? — Извините, но я... Вдруг меня перебил его смех, без усмешки, мол, ты молодой и зелёный, чего тебе понимать, совсем не так. Он смеялся открыто, по-доброму, как старый наставник или отец. — Это ты меня прости, вижу же как ты загнался весь, — Он опустил голову, с улыбкой накрыл руками лицо пытаясь взбодриться — цветы с гордо поднятыми бутонами доживали свои последние часы жизни в большой, хрустальной вазе, услужливо принесенной кондуктором. Лежать головой на его коленках было моим любимым действием. Он мягко и нежно перебирал мои волосы одной рукой, другой придерживая книжку. Но больше всего мне нравилось всматриваться на его родинки-созвездия. — Ты любишь мои родинки больше, чем меня, — Щечки мило вздуваются, брови хмурятся. — Я безусловно влюблен в твои родинки, я помню каждую из них на твоём теле. Знаешь, не описать мои чувства к тебе. Это больше, чем любовь. Я чувствую между нами огромную связь, у меня никогда не было такого, — Пальцы мягко касаются плеча, обводя каждую родинку. Рука поднимается выше, пристраиваясь у уха. Тянется к губам, оставляя быстрый, чувственный поцелуй на кончике. Выше, к носу, крохотными поцелуями добирается до закрытых глаз, выцеловывает каждую. Книга из рук опускается на кровать, теперь он обхватывает его обеими поперёк торса, прижимается ближе. Чувства выливаются за края, ресницы трепещут, мозг раз за разом выдаёт ошибку. — Люблю тебя больше всего на свете. Шепчет, устраивая голову на плече. — Не правда. Ты ромашки тоже любишь. — Этот человек очень любил ромашки? — Удивление застывает на лице, вот та самая причина о которой я догадывался. — Очень, — Кивает, он весь сжимается. Редкое освещение фонарных столбов вдоль железной дороги добавляет волшебства всей этой ситуации. Желтый свет светильника на столе все еще мигает, только смех соседей утих, а по коридору больше не ходят люди. Всё будто замерло. Луна творит безумные вещи с людьми, я совсем не уверен, что смог бы поддерживать этот монолог при свете дня. Дедушка хмурит брови, смотрит сквозь окно. Его рука тянется ко внутреннему карману курточки, но останавливается в миллиметрах и в ту же секунду возвращается на столик. — Давай спать? Что-то мы припозднились. Действительно, уже полвторого ночи. Он хлопает по коленям руками, встает со своего места быстро расправляя спальный набор. Он почему-то рассердился, но его злость быстро испаряется, не было её как будто совсем. Меняется на отрешенность и грусть. У него такое же лицо, каким было на момент когда он только зашёл в купе. Мы вернулись на начало? В звенящей тишине расправленная кровать, воткнутые в уши наушники, долгие сомнения и вглядывание в окно.

***

Море совсем не спокойное, бушует ветер, завывая в уши свои грустные серенады. На душе пусто, глаза высохли от бесконечных слёз. Впервые я чувствую себя разбитым. Мыслей в голове нет, лишь гулкая, тоскливая пустота. Я не слышу ничего, кроме собственного сердцебиения и игры волн об берег. Не понимаю когда ты успел придти, но ты стоишь рядом и это заполняет пространство внутри. — Я не прошел, — Мне кажется, что вслух ничего не было сказано, губы двигаются, а голоса нет — пропал. Но он понимает меня, закрывает собой вид на море своими океанами, обнимает. Он не говорит лишнего. Он просто рядом и это, кажется, лучше, чем все слова в этом мире. На утро, когда я проснулся, постель напротив уже заправлена и переложена на верхнюю полку. Страх окутывает, ушел? Уже? О нем напоминает лишь пластинка каких-то таблеток и вторая кружка рядом с моей, все ещё наполненной кофе на столе. Выдохнуть не получается, а вдруг забыл? Его история стала такой родной за пару часов, я больше не преследовал мысль написать о ней очередной рассказ. Теперь моей целью стало дослушать и поддержать. Абсолютно не свойственные мне чувства овладели мной. За окном рисунок стоит один — какая-то станция. Но дверь мягко приоткрывается, я с радостью и облегчением снова вижу этого дедушку. От него пахнет сигаретами, взгляд все такой же растерянный. Он такой же, какой был. За исключением запаха и цвета лица — глубокие синяки под глазами будто стали темнее, зелёные глаза побледнели, а цвет губ и вовсе сливается с цветом кожи. — Так плохо выгляжу? — Рука его тянется протереть глаза. — Не смог уснуть я, всю ночь проворочался. — Я думал вы ушли... Я больше не старался скрыть свои эмоции в голосе, в моём предложении сквозило облегчение. Дедушка улыбается, но его глаза все такие же блёклые. — Спрашивай, — Спокойно говорит пожилой мужчина и продолжает: — Я вижу, что тебя что-то гложет, а раз гложет стоит спрашивать. Я замялся, пытаясь построить предложение наиболее тактичным, но под чуткими глазами всё же вдыхаю, набирая воздух. — А где этот человек сейчас? Дедушка не меняется в лице, он знал, что рано или поздно я спрошу его об этом. — Боюсь я с ним больше никогда в этой жизни не встречусь. Я уверен, что в следующих обязательно, но в этой — нет. Цвет его лица блекнет, губы мелко дрожат. — Мне жаль. Это единственное, что я смог выжать из себя. В такие моменты забываются все нужные слова.

***

— Тош, а пошли на пирс? — Он чуть отталкивает меня, улыбается. Как бы я хотел вернуться в прошлое и отговорить его тогда. Ветер играется с волосами, заставляет ёжится, пробираясь далеко в кости. Он вновь обнимает меня, целует в уголки губ, так же, как я целовал его тогда. — Антош, переедем от сюда в столицу? Только мы вдвоём, где нет этого треклятого тренера, м? Я оказываюсь в его объятиях стоя на пирсе. Он отпускает меня из кольца теплых рук, отбегает к краю, держится пятками и кричит: — И мы будем счастливы! — Он? В горле пересыхает, продолжения слышать абсолютно не хочется. — Он хотел повернуться ко мне и, не удержавшись, рухнул в воду. В купе повисает оглушающая тишина, я не знаю как реагировать, слова застряли на уровне глотки. Дедушка снова тянется ко внутреннему карману, на этот раз на его лице нет вчерашней озадаченности и неуверенности. Он вытаскивает небольшую фотокарточку как раз, когда поезд заметно замедляется. На ней два молодых парня моего возраста, их видно очень плохо, фото сделано вечером, даже в сумерках. Один из парней щурится от вспышки камеры, другой целует в щёчку закрыв глаза. Это определенно был этот дедушка, а рядом этот самый «дорогой человек»? — Знаешь, ты очень на него похож. Спасибо, что выслушал мою историю. Фотокарточка остается на столе, когда дедушка тихо выходит, захватив лишь пакетик из аптеки и пустой стакан. Поезд трогается с места, отъезжая со станции, бесконечный лес оголяется, открывая глазу огромное море с длинным пирсом. Внутри всё падает, рушится. В попытках успокоить себя проходят следующие три часа бесконечной поездки.