НУКСП

«Они не имеют сострадания.

Люди, которые смеют называть себя людьми, вовсе не люди, а их жалкое подражание. Люди, носящие белые халаты и перчатки, думают, что они помогают, но так ли это? Их фальшивые улыбки, прикосновения, желание помочь, только и делают, что порождают ненависть. Они уверяют, что могут продолжать так до бесконечности, пока пациент не примет их целиком и полностью, не позволит оголить душу, а потом залезают в неё и переделывают построенный внутренний мир, как того требует общество»

1961 год.

Рукописи найденные в заброшенной психиатрической клинике Nevermore.

      

***

      Её звали Уэнсдей Аддамс, но она практически всегда отзывалась на Нэнс или Уэнс. Её рост составлял пять футов и два дюйма, чёрные волосы, практически всегда собранные в две косички, бледная кожа, обкусанные губы и тёмные мешки под глазами — она страдала хронической бессонницей. Девушка пятнадцати лет попавшая в психиатрическую больницу из-за того, что психиатры выявили у неё болезнь под названием «нестандартное увлечение к своему полу» — НУКСП. Врачи твердят, что это частое явление среди молодых и юных, мозг которых так зависим от различных гаджетов и телепередач. По их словам, внешний мир действует как сильно проявляющийся наркотик, меняя тело человека и заставляя его видеть мир под другим углом — нестандартным. Они смотрят, как женщина или мужчина целует кого-то своего пола и хотят так же. Они становятся зависимыми, получая ежедневную дозу в объятиях того, кого называют приспешниками Дьявола.        Но она отличалась от тех, кто попадал сюда ранее: в её глазах не было горящего блеска, когда она смотрела на обнаженные женские тела, которых показывали на большом экране светящегося старого проектора, когда врачи вводили ей лекарства через капельницу и насильно вызывали рвоту, подставляя ведро под ноги. Её глаза смотрели не на их тела, а на их лица, улыбки, глаза или черты лица. Однажды врач выявил, что сердце девушки учащается, когда она смотрит на взрослых женщин и чаще всего, блондинок с голубыми глазами. Тогда ей утвердили ещё один диагноз: «проблемная тяга ко взрослым» — ПТКВ. Тогда врачам пришлось увеличить её дозу тошнотворных веществ и она сбросила ещё пять килограмм за две недели. Иногда медсёстрам пришлось угрожать ей, что если она не поест, то им придётся кормить её через трубочку. И Уэнсдей ела, хоть и через силу, пихая остывшую кашу в рот и запивая огромным количеством воды.       В ней что-то было не так. Она продолжала жить, дышать, она выглядела живой по сравнению с теми, кто находился тут давно. Даже когда врачи проводили анализ миндалевидного тела, префронтальной коры, гиппокампа и коры передней островковой доли большого мозга, пытаясь найти явное отклонение или обнаружить небольшую опухоль, которая могла вызвать давление на эти части, то с разочарованными вздохами, уходили, оставляя её в ужасных судорогах и с широко открытыми глазами, смотрящими в потолок. В тот момент, многим приходилось держать себя в руках, особенно, самой великодушной и доброй медсестре Люси, которая так часто присматривала за девушкой, сидя возле железной кровати, когда девушку привозили после очередных процедур. Люси была одинокой старушкой, которая потом несколько часов гладила её по волосам, чтобы помочь переждать высокую температуру от перенапряжения организма. Она была её единственным другом, а потом скончалась от инсульта.       Уэнсдей нужно было несколько часов, чтобы прийти в норму лёжа на больничной койке, с привязанными руками к жестяным боковинам кровати. Некоторые медсестры приходили к ней, чтобы ввести успокоительное через капельницу, но её тело настолько было обессиленным, что она просто теряла сознание и возвращалась в этот мир либо рано утром, либо поздно ночью. В такие моменты, она сама отвязывала собственные руки и выходила из палаты, чтобы пойти в столовую и поесть оставшейся еды в сопровождении с пожилым врачом, который консультировал её родителей о, её лечении. Но она никогда не разговаривала с ним, даже тогда Джон пытался поговорить с ней, она лишь молчала, запихивая в себя еду, а потом принимала ванну по расписанию и ложилась спать.       Врачи пытались излечить её, проводили эксперименты, обещая родителям, что девушка спустя пару месяцев будет здоровой. Когда однажды лечение показало изменение в её теле, то врачи решили, что будет лучшим решением произвести кардинальные меры, чтобы закрепить положительный результат. Тогда Уэнсдей впервые за два года встретилась со своими родителями сидя в кабинете у главного врача, но совершенно не понимала о чём они говорят. Все слова, которые были произнесены её родителями и этим ублюдком, были лишь одной буквенной кашей, которую она моментально забыла, как только вышла оттуда. Странно, но тогда её родители говорили с ней и обнимали, целовали и плакали, говоря, что это ей поможет. Девушка терпеть не могла, когда её трогали, но в этот раз позволила этому случиться.       Уэнсдей ещё не понимала почему её не трогали до наступления совершеннолетия. Когда её день рождения прошёл, к ней в комнату заселили молодого парня. Его звали Тайлер и он болел шизофренией. По крайнем мере, так он ей сказал. Они ладили, нашли общие интересы, пытались даже придумать план, как сбежать от сюда, пока однажды ночью он не изнасиловал её, крепко накрепко привязав к кровати верёвками, пока она спала. На следующее утро, его уже не было в комнате и его вещей тоже. Тогда Уэнсдей поняла про какое именно лечение вёл речь врач и её родители. Она сидела на кровати, положив руку на живот и лишь думала о том, кончил ли он в неё или додумался сделать это на кровать. Она не думала о том, что сейчас ей было отвратительно больно и тошно одновременно. Она привыкла к этому за эти три года и решила, что лучше уж притворится, что это помогло, чтобы её выпустили как можно скорее.       Было тяжело притворятся, что ей начали нравиться парни. Особенно, когда врачи продолжали лечение капельницей и в один дождливый день, заселили к ней девушку, которая страдала тем же, что и она. Её звали Энид: блондинка, чуть выше неё, но такая жизнерадостная, бойкая и спорящая со всеми, что она не больна, и Уэнсдей было больно осознавать, что вот-вот скоро её сломают. В первый же день за её непослушание, Синклер отвели на ЭШТ, привязывая к кровати и заткнув рот специальной штуковиной, которую Аддамс назвала кляпом Дьявола. Девушка и сама помнила, как ей пришлось пройти через это: белые стены, кляп, электрошок, истощенный крик и потом вечное недопонимание этого мира.       Всё стало совсем другим и мрачным.       Спустя пару месяцев, Энид совсем зачахла: её волосы потускнели, глаза впали, а на лице стали проявляются нездоровые облики скул. Она только и делала, что рисовала всё, что видела перед собой, чтобы хоть немного отвлечься от этого мира. Сейчас они сидели в комнате, тусклая лампочка горела над ними, несколько журналов за хорошее послушание лежали на тумбочке и остаток ужина. Синклер, сидя на кровати, что-то писала и неожиданно, она решила заговорить с соседкой по комнате, которая тоже думала о чём-то своём.       — Как давно ты тут? — спросила она надломившимся голосом, словно натянутые струны, готовые вот-вот разорваться, а блеск в её глазах совсем исчез, будто его никогда и не было. — В каком возрасте ты сюда попала, Нэнс?       — Три года. С пятнадцати тут нахожусь, как только родители заметили что-то неладное в моём поведении, — ответила Уэнсдей, улыбаясь и смотря в маленькое окно. — Но врачи говорят, что меня скоро выпустят, — добавила она, когда Энид совершенно не понимала причину её улыбки. — По крайней мере, может быть, из-за беременности они укоротили срок, но точно они не говорят, — девушка опустила ладонь на округлившийся живот и улыбнулась. — Но я хочу отдать ребёнка родителям на воспитание, а сама уеду куда-нибудь учиться.       — Мне жаль, что с тобой такое произошло, — Синклер попыталась выразить жалость, но девушка лишь помотала головой. — А ты пыталась сбежать? — тихо спросила блондинка, когда пружины под её весом стали скрипеть. — Пыталась обмануть врачей или там… Просто сбежать, когда вас выводили на прогулку?       — Нет, это в любом случае было бесполезно, а получать потом за это наказания… — девушка тяжело вздохнула, когда ребёнок внутри пинался. — Лучше было смирится и просто ждать отсчёта времени, как в кабинете у главного врача, знаешь? Песочные часы такие…       — Да, я видела, — блондинка кивнула, показывая ей набросок из своего альбома. — Нарисовала вот их недавно. Ощущение, будто время у него никогда не заканчивается! — воскликнула она недовольно, а потом поморщилась от боли в руке из-за недавно убранной капельницы.       — Для него заканчивается, а вот для нас… — Уэнсдей удобнее устроилась на спине, ведь на животе уже спать было невозможно. — Мы здесь не навсегда, но вот наш прежний облик — да. Наше внутренне «я» умерло, осталось только внешнее и то, знаешь, не навсегда.       Тогда Уэнсдей уже не мечтала бежать. Будучи беременной, она лишь ждала возвращения домой, когда из-за нервов у ней случились преждевременные роды и ребенок умер. Врачи решили оставить её ещё ненадолго, чтобы убедится, что у девушки не начнётся депрессия. Ей пришлось смирится и ждать, пока организм восстановится, чтобы снова стойко встать на ноги.

***

      — Я заберу тебя, Уэнсдей… — прошептала женщина, крепко обняв её и прижавшись губами к макушке. — Но нужно ещё немного подождать, хорошо? — обнадеживающе шептала черноволосая дама, прижимая голову дочери к груди. — Просто подождать, детка, совсем немного…       — Ты обещаешь мне это уже несколько лет, но я продолжаю тут лежать уже седьмой год, мама… — ответила девушка. — Я устала, я хочу домой, я не хочу больше тут находится, понимаешь?       — Т-с-с… Скоро всё закончится… и ты обязательно вернёшься домой…       И Уэнсдей слепо верила словам матери.

***

      Ей исполнилось двадцать один. Она праздновала его совершенно одна, когда кто-то постучал в небольшое окошко с решёткой. Уэнсдей поднялась, когда увидела лежащее письмо на подоконнике, но рядом никого не было. Девушка взяла его и открыла: там лежало несколько свежих пече́нек и ломтик тёмного шоколада. Ей показалось это странным, ведь Энид умерла несколько месяцев назад, покончив жизнь самоубийством и никто не мог подарить ей это, но плюнув на осторожность, она съела неизвестный подарок с удовольствием и тайным желанием. И так продолжалось каждый день: кто-то оставлял ей конверты с различными сладостями и Уэнсдей уплетала их, невзирая на запреты врачей. Её не интересовало кто оставлял это — она лишь желала, чтобы это не заканчивалось. По крайней мере, пока она сгниёт в этой больнице.       Каждый день она ждала полуночи, когда конверт появлялся и она открывала его, съедая предложенные сладости будь то мармелад или леденец. Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды врач не сообщил ей, что к ней пришёл посетитель. Уэнсдей удивилась, ведь родители приезжали к ней в другое время, но была просто рада с кем-то поговорить. Когда её привели в специальную комнату и оставили наедине с незнакомым ей человеком, то Аддамс очень удивилась, когда увидела перед собой высокую блондинку с голубыми глазами, как на тех фотографиях на большом экране.       — Господи, ты так изменилась… — прошептала блондинка, когда крепко обняла её, прижимая к себе. — Твоя мать такая сука, что заперла тебя здесь, Уэнсдей.       — Но кто вы? — девушка задала вопрос, но совершенно не была против, что кто-то обнимает её. — Я вас не знаю…       — Я давняя подруга твоей матери, но тут я притворилась твоей тётей, ладно? — её голос был нежный, мягкий, сквозящий добротой и теплотой, когда Уэнсдей не выдержала и расплакалась, хватаясь за неё, как единственный шанс выбраться на свободу. — Я заберу тебя, Уэнсдей, я клянусь, что не оставлю тебя тут. Мне надо было раньше приехать, но моя работа не давала этого сделать, а после того, как я встретилась с твоей матерью и она рассказала, где ты находишься... Мне так жаль, детка, мне так жаль.       И Уэнсдей верила ей, хоть и знала всего несколько минут.       Их встречи продолжались несколько месяцев и из каждой встречи девушка получала надежду, что наконец-то покинет эти стены. Лариса, так звали фальшивую тётю, приносила ей различные сладости, умелым путём обманывая врачей. Они могли говорить только два часа в неделю без лишних глаз, но когда врач отметил, что их встречи идут на пользу Уэнсдей, то увеличил время до четырёх часов. Уэнсдей отвыкла смотреть на женщин тем взглядом, которым она смотрела раньше, но тут, рядом с Ларисой, она позволяла дать себе некую слабину. Её организм выташнивал эти чувства, но Уимс прекрасно понимала это, предлагая пакетик, чтобы врачи не думали о том, чтобы снова начать лечение заново. Она залечивала её раны, даже не прикасаясь и всё время твердила о том, что скоро заберёт её.       И однажды она и правда вернулась за ней, чтобы забрать.       Врачи отпустили Уэнсдей под расписку, ведь Лариса была врачом, а значит, должна была увести её в другую страну для интенсивного лечения. Они ехали на машине, когда девушка всё время смотрела в окно, как маленький ребенок, ведь уже практически начала забывать, как выглядел реальный мир.       — Так… И что ты хочешь сделать первым делом? — поинтересовалась Лариса, смотря на Уэнсдей, которая уплетала мороженое за две щеки, купленное в магазине. — Осторожнее, а то простудишься.       — Я хочу уехать далеко-далеко и начать жить заново, мисс Уимс, — ответила девушка, вытирая рот платком. — Такое возможно?       — Для тебя я сделаю всё, что ты захочешь, — ласково прошептала блондинка, но кажется, девушка этого не услышала, когда снова высунула голову в окно, чтобы любоваться пейзажем.

***

«Дорогая мама, я в полном порядке и сейчас живу в Калифорнии. Надеюсь, ты не держишь на меня зла, что все эти годы я не писала тебе письма. Я счастлива и надеюсь, что ты тоже. С любовью, твоя дочь, Уэнсдей»