Мрамор

Словно мраморная статуя, словно самый запретный плод. Сладость. Хонджун становится позади, устраивая руки на талии, проводя совсем невесомо, горячими пальцами забираясь под тонкую кофту, пересчитывая ими рёбра, очерчивая каждый миллиметр. Губы касаются влажно холодной, но такой нежной и чувствительной кожи, оставляют поцелуи едва ощутимые. Этого достаточно, чтобы по телу пробежалась будоражащая дрожь. Сонхва медленно опускает телефон на столешницу, мычит недовольно, когда вместо мягких поглаживаний чувствуется хватка крепкая. Ким прижимается сзади и меняет всё с ног до головы, топит в нереальном наслаждении своими губами, украшивая шею мокрыми дорожками, кого-то ведущими в никуда, а его здравый смысл — куда подальше отсюда. Одной рукой приспускает кофту, большой вырез позволяет, оголяя плечо, и носом ведёт по нему неторопливо, вдыхая приятный запах и выдыхая с особым блаженством, опаляет горячим дыханием. Он метит сплошь и рядом, кажется, словно его острые зубы и особо запоминающиеся укусы везде иголками и дрожью расходятся. Оставляет следы своей любви и страсти, но так мучительно медленно, пока обе руки вновь под одежду запускает, оставляя за собой жгучую нежность. Резкие перепады температур дают о себе знать неприятными мурашками и тем, что… Становится жарко. Ладони оглаживают грудь, хватают и сжимают не слабо. Младший так близко, что Пак невольно, без задних мыслей, пытается отстраниться, подаётся вперёд. Но его так держат, что остаётся лишь измученно замычать и продолжать смотреть на своё отражение. На такого Хонджуна. Жадного. С каждой минутой нежность и осторожность теряется, эти мелодичные ноты исчезают из их симфонии, оставляя одни резкие низы. Его кусают, словно добычу, словно дикий зверь добился своего. Он опускает голову вниз, теряет дар речи, изнемогает от внезапно нагрянувшего возбуждения, но одна рука вытаскивается из-под кофты и цепляет за подбородок, поднимая обратно и заставляя смотреть. — Ты должен смотреть на эту красоту, — шепчет шатен, поправляя очки заместо их владельца. И предотвращает все возмущения, подталкивая и бёдрами впечатывая в столешницу. Грубо и резко. Удерживая. — Но мы продолжим в постели. Ему нравится топить Сонхва в нежности, ласкать так медленно и чувственно, осторожно вести по тонкому канату, а после резко бросать в пучину страсти и безумия, толкать в этот бесконечный обрыв. И ныне он тонет на мягкой постели, сминает простыни и собирает их невольно, руками обвивает шею чужую, так крепко, словно это единственное спасение, словно виновник и искуситель его вытащит. Вытащит, поцелуями невесомыми и любимыми, когда они будут восстанавливать дыхание на испорченном постельном белье. Но точно не сейчас. Хонджун не против, наклоняется, вперёд подаётся и утягивает в поцелуй, не целует, а полноценно кусает пухлые губы, оттягивает и языком проникает, проходясь по каждому миллиметру, как в первый раз, будто изучает с тем самым интересом первоначальным. Ему нравится. Даже когда лёгкие раскалённым ножом режет, когда воздуха становится категорически мало, он не отстраняется, а лишь глубже целует, чувствуя сжимающие его футболку на спине руки и удовлетворённо мыча. Всё же, приходится оторваться от сладких губ, набрать побольше воздуха и стойко выдохнуть, тыльной стороной ладони оглаживая щёку. Бесподобную кожу, которая словно мрамор белоснежный. Иногда хочется бесконечно ласково осыпать поцелуями, гладить и любить. Но сейчас хочется увидеть на этих щеках белёсые капли или слёзы удовольствия. В его глазах загорается азарт, невероятное рвение выполнить свои желания, всё, что только душе угодно. И он знает, что старший позволит. Поэтому внаглую футболку задирает и без каких-либо церемоний начинает оставлять метки по всей грудной клетке. Поскорее бы увидеть, как лепестки роз расцветут в полумраке на когда-то бывшим чистым полотне. — Ты бы знал, какой сейчас шикарный, — между новыми отметинами шепчет Ким, пальцами ведя ниже, вызывая новые порции дрожи, расходящейся следом. — Ты так нуждаешься во мне и даже отрицать этого не можешь. Ну же, подай голос, Хва. Я что, зря стараюсь? Пак мычит, запрокидывает голову назад и выгибается, сам подставляется под такие нужные прикосновения. Брови сводятся вместе и приподнимаются, дыхание учащается. — Пожалуйста, не спрашивай ничего, — замученно говорит он. А Киму повторять дважды не нужно, пальцы цепляют ремень и расстёгивают поспешно, вытаскивая из петель. — Эта вещица нам не нужна, — шепчет младший и низ впалого живота одаривает мягкими чмоками. Выкидывает и та с глухим звуком падает на пол. — Я бы игрался с тобой до твоих дрожащих ног и всхлипов, но у самого уже терпение на исходе, — продолжает и незамедлительно стягивает плотные джинсы, буквально сдирает их. Да так, что бедному брюнету приходится схватиться за простынь, чтобы не съехать с удобного и нагретого места. Целует светлую кожу, губами выводя различные узоры мягкие, доходя до нижнего белья, но спускается к бёдрам и грубеет, оглаживая их и неожиданно сжимая. Пускай останутся следы яркие, такие, чтоб напоминали о себе сладостной болью при соприкосновении с тканью любой. Но терпеть уже действительно невозможно. Нижнее бельё летит к чёрту на пол, а Хонджун окончательно звереет и с цепи срывается, рывком открывая прикроватную тумбочку и начиная слепо искать тюбик смазки. Неизвестно, успел ли её положить житель номера, в воздухе и голове витают лишь надежды на то, что да. И какой же облегчение, какая же тяжесть с плеч падает, когда натыкается на лубрикант, который немедля достаёт, даже ящик не закрывая, откручивает крышку, что отлетает на смятые простыни, и выдавливает себе на три пальца. Старший возится и ёрзает от обжигающего нетерпения, приглашающе ноги раздвигает, сгибая в коленях, не желая ждать, придвигаясь ближе. Хочет сказать, что подготовился. Для него. Так хорошо, что занял ванную комнату на довольно долгое время. Только вот, Ким не желает ничего слышать, кроме рванных вздохов и протяжных стонов, оставляет звонкий шлепок на внутренней стороне бедра и один палец к колечку мышц приставляет, неторопливо и плавно проталкивая внутрь и удивляясь тому, как легко это удалось сделать. На лице растягивается самодовольная ухмылка. Оскал. — Готовился значит, да? — усмехается шатен, вводя остальные два пальца, чтобы удостовериться в растяжке своего хёна, прежде чем продолжать. — Не думал, что ты так любишь трахаться в отелях и слушать потом жалобы от соседей, — язвит и вытаскивает, не давая насладиться долгожданным чувством наполненности, оставляя за собой пустоту неприятную, заставляя парня нахмуриться и замычать недовольно, показывая своё возмущение. В низу живота всё скручивает, тянет ноюще и приятно одновременно, растекается и в голову ударяет более сильным, более диким желанием. В голове ярко-красными буквами вырисовывается всего одно слово. Ещё. И на этот раз Сонхва получает своё любимое и быстрое «ещё», ведь его футболку задирают больше, совсем грудь оголяя, пихают тонкую ткань в рот. Грубо. Вынуждая взять и сжать в зубах, удерживая так. И Ким удовлетворённо ухмыляется, пока осматривает каждую деталь своей великолепной картины. Пока сильные руки крепко держат бёдра и тянут за них к себе. Переворачивается. Он ложится на спину, сажая себе на колени податливого старшего, нетерпеливо расстёгивая свою ширинку и штаны приспуская вместе с боксерами, ладонью обхватывая собственное болезненное возбуждение, смазывая. Темноволосый принимает правила своеобразной игры, где ему нужно подчиняться своему парню, поэтому сам приподнимается и начинает насаживаться. Мычание довольное и блаженное, когда такая мокрая и влажная головка оказывается внутри. Руки заводит назад, делая себе опору, дабы равновесие не потерять. И выглядит так шикарно, что Ким закусывает губу поневоле, тянет руки и укладывает на помеченные бёдра, поглаживая и взглядом пожирая каждый миллиметр, что хотелось бы сделать прямо сейчас. — Ну же, давай, — загнанно шепчет он, тяжело дыша, и совсем голос грубеет на этих словах, становясь ниже. Оставляет красный отпечаток ладони на нежной коже, подгоняя. И Сонхва приходится сесть на половину длины, давая себе время на привыкание. Пять минут от силы. А затем садится окончательно, задерживая дыхание и зажмуривая глаза. Глубоко, слишком глубоко и хорошо… Но в два раза больше времени тратится на привыкание. Ведь брюнет с закрытыми глазами, зубами стискивая футболку сильнее, сидит так и чувствует каждую, чёрт, венку набухшую, каждый сантиметр, эту пульсацию внутри себя и сильное чувство наполненности. Сжимает простынь и ритмичные и короткие движения начинает, шепча бесконечное «боже», словно вот-вот закончит феерично. Это только начало. А младший помогает двигаться, приподнимая и опуская, незаметно и постепенно устанавливая свой темп. Более резкий и грубый. Выбивает надсадные и протяжные стоны, пальцами впиваясь в предыдущие пятнышки, оставленные совсем недавно. Вязкая слюна пропитывает уголок ткани тонкой, просачивается и стекает по подбородку, отчего голову приходится запрокинуть, не давая попасть ниже, но футболку задирая выше. Ким доволен собой, таким видом перед собой, толкается бёдрами навстречу, пытаясь найти подходящий угол и толкнуться в слабое местечко. Но Паку так хочется поскорее закончить, снова почувствовать захлёстывающее с головой удовольствие, поэтому неожиданно ускоряется, делая движения размашистыми и темп чужой сохраняя, специально убирая руки и наклоняясь вперёд, выставляя их перед собой на грудь возлюбленного, царапины оставляя слабые. Его стоны услада, наилучшие звуки, ласкающие слух Хонджуна, который тоже себе в наслаждении не отказывает, помогая, двигаясь навстречу резче и сильнее. Так громко и непристойно, протяжно и надрывно… Одна рука шатена скользит по груди, поглаживает и сжимает соски поочерёдно, заставляя бедного парня вздрагивать от такого и вскрикивать, опускаться ниже и менять угол проникновения. Как вдруг с искусанных уст срывается до ужаса громкий и надсадный стон. Нашёл. Поэтому скользит ниже, к члену, требующему внимание срочно, обхватывает его и начинает двигать ладонью в такт отрывистым толчкам. Он шепчет, что не остановится, обещает своей принцессе довести до звёзд перед глазами, вбиваясь в податливое тело с дикостью невероятной и силой не малой. И не врёт, и не ошибается. Ведь в один момент Хва царапается сильнее, выгибаясь и выпуская изо рта собственную футболку, изливаясь обильно и сжимаясь до безобразия туго, чуть ли голос не срывая, зато с именем любимого на губах. И падает вперёд, прямо на свои следы, хватается за плечи Хонджуна, выстанывая громче от сверхчувствительности после бурного оргазма. И протяжно, тихо стонет от горячей жидкости внутри себя, что внезапно по самые края заполняет через пару толчков. Они ещё несколько минут не могут ни говорить, ни слышать ничего, только дышать тяжело и сбито, тщетно пытаться отдышаться с закрытыми глазами. Младший гладит бледное тело, кожу, словно мрамор, и напоследок оставляет шлепок на заднице, что и так болит от такой позы и хлёстких ударов по ней во время тех толчков. Но старший лишь мычит что-то неразборчивое недовольно и не желает вставать. Потом. Сначала отдых.