Магистр и Небожители. Заметки на полях

— Нет-нет-нет, — говорит Вэй Усянь, мечась по кровати, — это работает не так, совсем не так, хорошо?.. Надо трижды позвать. Трижды. Но не так, как зовешь ты, потому что там другой порядок. Другой!.. Ты должна запомнить, что всё работает не так!.. — А как это работает? — терпеливо спрашивает Яньли, мягко промакивая мокрый от пота лоб Усяня тряпкой. — Как? Расскажи?.. — Ты ступаешь на лунный луч и бежишь, — говорит твердо Вэй Усянь, — потом сжимаешь руку, призывая, и у ног твоих вьется гончая… но я боюсь собак, а гончие… эти гончие гнали меня… драли меня… жрали мою суть, не тело, хорошо? Не тело. Суть. Суть — страшнее. По сути я… по сути… — Всё еще бредит? — устало спрашивает мадам Юй, входя в покои, что а-Чэн с Усянем делил. — Яньли, тебя должен кто-то сменить. — Кому еще его доверить сейчас, матушка? — смотрит на нее Яньли. — Отец и а-Чэн пока еще не вернулись со знахаркой. Матушка, вы слышали его. И вы читали… старые свитки. Мадам Юй морщится. Когда «луна позвала», Усянь свалился с лихорадкой — отбил сначала а-Чэна у странной твари, оскалился хищно, темно, вышел вперед так, будто был вправе повелевать тем, что выбралось из-под земли, приказал твердо: «Умри». Оно не умерло. Но Усянь был настойчив, зол и очень — очень — темен. — Ему четырнадцать, — зачем-то говорит мадам Юй. Наверное, хочет убедить себя, что не надо бояться четырнадцатилетнего мальчишку. Что там Цансэ в его кровь принесла? От кого она бежала? Где ее родина была, раз сейчас, когда Усянь мечется в бреду, выясняется, что за ними шла… — Дикая охота!.. — садится Усянь, смотрит почти осмысленно на мадам Юй серыми — нездешними — глазами, говорит быстро, словно боясь опоздать: — Они скачут по воздуху, по лунным лучам, серебро для них — лучший друг, а хладного железа они боятся, с ними — гончие, что рвут на куски всякого, на кого они укажут, а если встретят кого интересного, то уводят с собой, крадут, словно… словно… Он вдруг хватается за заколку Яньли, выдирая из прически. Мадам Юй дергает дочь на себя, пряча за своей спиной, а Усянь смотрит на свою трясущуюся и дымящуюся руку, с трудом разжимает пальцы, роняя заколку, подставляет обожженную ладонь под лунный свет и смотрит, как исцеляется она — мгновенно почти, неправильно. — Мы не пустим Дикую Охоту в Пристань Лотоса, — говорит мадам Юй. — Вы сейчас так говорите, — смотрит на нее пустыми глазами Усянь. — Матушка тоже так говорила. Она говорила: «Я почти сотворила новый Холм». Она говорила: «Они не посмеют прийти на чужую территорию». Она говорила: «Ты — наследник, потому что в тебе моя сила и кровь этой земли.» Она ошибалась. Их убили. Их разорвали гончими. А меня отпустили, потому что я смешно убегал. А я совсем сбежал. В Холм. Нет… почти… я остался там, где он почти был. Я там прятался. От них. А сейчас я помню… но забуду потом. Я не хочу помнить, прошу. Я не буду этого помнить. Я заклинаю сам себя. Желание — это закон, а чтобы пожелать — нужна сила. Той силой, что у меня есть, я себя заклинаю. — Почему? — тихо спрашивает мадам Юй. — Потому что я видел, как мою мать разорвали на куски, — отвечает ей Усянь. А потом глаза его закатываются, и он падает спиной на кровать. Мадам Юй выдыхает с трудом, садится на край кровати и проверяет пульс мальчишки. — Как он? — тихо спрашивает Яньли, подбирая заколку, вытирая ее и возвращая в прическу. И ни капли ужаса от того, что увидела, а?.. Сильная у нее выросла дочь… незаметна эта сила за мягкостью, но силу эту надо учитывать. — Жить будет, — вздыхает мадам Юй. Она колеблется миг, потом достает из волос свою заколку со скрытым в изящных ножнах крошечным железным кинжалом, прикладывает осторожно к ладони мальчишки, но кожа того не шипит волдырями. — Он что-то сделал с собой, — хмурится мадам Юй. — Он не хотел помнить страшное, но, кажется, забыл слишком много… себя забыл. Забыв свою суть, он потерял былую слабость, но и силу, что была в нем. Посмотрим, что он будет помнить к утру. Ты поняла, кем была его мать на самом деле?.. — Сидхэ? — тихо говорит Яньли. — Сильной сидхэ, раз почти основала Холм, — кивает мадам Юй. — Скрой эту тайну печатью молчания. Никто не должен знать. Это может уничтожить всех нас или спасти… однажды. И запомни, как звать его правильно. — Он сказал позвать по имени трижды, — хмурится Яньли. — Но я часто и четырежды его зову, он не появляется из ниоткуда передо мной. — Потому что в тех странах все перепутано, — качает головой мадам Юй, принимая тряпицу из рук Яньли и промакивая лоб Усяня, — ты зовешь его привычно. А надо… Усянь Вэй. Усянь Вэй. Усянь… Мальчишка весь напрягается, выгибается в спине, начинает странно мерцать. И мадам Юй не договаривает — кладет ладонь ему на грудь, надавливая, заставляя лечь и смотрит на дочь: — Запомнила?.. — Запомнила, — шепчет в ответ Яньли. — И никому не скажу. Мадам Юй кивает. И решает: сказать мужу или нет?.. . Не скажет.