Магистр и Небожители. Заметки на полях

Цзян Чэн к вечеру становится беспокойным. До этого он видел Вэй Усяня на ужине, а потом пришел в свои покои и увидел пустоту на том месте, где была вторая кровать. Это… больно. Цзян Чэн честно пытается медитировать перед сном, но его отвлекает, что никто его не отвлекает, никто не смеётся, никто не вспоминает то смешное, что было за день. Его отвлекает то, что Вэй Усяня нет. Цзян Чэн сердится и пытается лечь спать. Он не может уснуть. Никого не нужно успокаивать или оттаскивать от книги, никто не смеётся, представляя, что увидит во сне, никто не… Цзян Чэн сердится на Вэй Усяня за то, что того сейчас нет рядом. . В Облачные Глубины они приезжают, когда Цзян Чэну уже пятнадцать, а Вэй Усяню еще пятнадцать — ему не хватает буквально две луны до шестнадцати. Здесь строже. Здесь оценивают не за улыбку и обаяние. Здесь больше требований. Здесь Вэй Усянь начинает пить меньше, даже если учитывать регулярные посиделки с другими адептами. И здесь они снова живут вдвоем в одной комнате. Цзян Чэну здесь почти нравится даже. Сегодня посиделки потише, потому что всем интересней не смешные истории или вино с орешками, а сборники книг, что Не Хуайсан принес с собой в рукаве. Несмотря на бахвальство и горделивые заявление об «опытности», всё с интересом разглядывают иллюстрации, но иногда то и дело слышно: — Это ж элементарно. — А чего интересней показать не мог? — Всё это ж просто. — А ничего поинтересней нет?.. Цзян Чэн ничего не говорит, только похмыкивает. Если его спросят, он не будет врать, что успел уже познать плотские радости, конечно, но делать лицо повидавшего виды человека он не перестает. А с девчонками ему пока еще рано — он только глупостей натворит. Вот постарше станет, его шисюны в весенний дом сводят, как всех остальных, это уже давно известно. Но любопытствовать сверх меры тоже не хочется. Вэй Усянь, вот, напротив, хоть и перечитал с сотню весенних книг, в каждую принесенную Не Хуайсаном сунется посмотреть, изучит, пофыркает, поусмехается лукаво. На него поглядывают с уважением, будто он чего-то умеет и знает. Цзян Чэн только хмыкает в чарку, но шисюна не сдает. — О, какая у меня придирчивая публика!.. — смеется тем временем Не Хуайсан. — Ну уж раз вам это — простенько, тогда покажу кое-что, доселе вам неведомое. Он жестом бывалого артиста достает из рукава две книжки и дает в разные стороны. — Что там? — тут же любопытствует Вэй Усянь — глаза его горят, щеки разрумянились. — Там что-то интересное, да?.. Да?.. Цзян Чэн отпивает еще из своей чарки, чувствуя, как блаженное тепло разливается по телу и расслабляет, усмехается нетерпению шисюна. — Там?.. — выдыхает Вэй Усянь. А потом он перестает улыбаться, взгляд его стекленеет, губы сжимаются в нить, а на лице появляется жестокое выражение, с каким он говорит о собаках. Цзян Чэн напрягается отчего-то, по спине продирает холодком, а дальше звучит: — Убери. Эту. Мерзость. Вэй Усянь прижимает книгу к столу, чтобы никто не смотрел на страницы. Лицо его — жестокое, злое. Голосом можно убить. Все притихают. Не Хуайсан хлопает глазами, растерянно спрашивает: — Вэй-сюн, что не так?.. — Что не так?! — выдыхает Вэй Усянь. — Ты дал нам книги про обрезанных рукавов!.. Если хочешь читать такое — читай. Но не смей кому-то показывать такую мерзость. Убери!.. — Но… — выдыхает Не Хуайсан. — Что мерзкого в любви?.. Вэй Усянь смотрит перед собой. Взгляд его пылает. Сам он напряженный невероятно, словно готов броситься и убить, но вместо этого цедит: — Это худшее из того, что один мужчина может сделать с другим. . Цзян Чэн успевает только наклониться в бок, а потом его снова начинают скручивать спазмы, но блевать уже нечем, и его скручивает насухо, горло хрипит, и хочется закричать и разреветься еще сильнее. — О небеса, — вздыхают над головой. — И по какому поводу вы удобряете мое дерево плодами своих возлияний? Цзян Чэн смутно голос узнает и почему-то ему доверяет, а потому не дергается, когда на спину опускается большая теплая ладонь, и всё внутри пронизывает чужая ци, помогая и ослабляя воздействие алкоголя. — Встать сможете? — спрашивает спаситель, и на этот раз Цзян Чэн узнает голос. И да. Только он мог прийти блевать под окнами Учителя Лань. Лань Цижэнь смотрит устало, но почти не гневно, словно видит, что Цзян Чэн не просто перепил, что сейчас ему больно, так больно, как никогда не было, и боль эта, горечь, злость, ярость безвольная, они выжигают и выжирают его изнутри. — Встать сможете? — повторяет Лань Цижэнь. — Нет, — честно говорит Цзян Чэн. — Я не… Его горло снова сжимает спазм, но другой. По щекам начинают бежать слезы, и он захлебывается своим рыданием. Его колотит и трясет. Он упирается лбом в чужие колени и рыдает так, как никогда в жизни. Он даже над своими щенками так не плакал. /…/ Цзян Чэн выдает что-то похожее на вой и вцепляется в белоснежное одеяние Лань Цижэня. Тот внезапно садится рядом, потом очень осторожно притягивает Цзян Чэна к себе. Он не утешает, не гладит, не пытается похлопать по спине или как-то успокоить, просто позволяет реветь, уткнувшись в свое плечо. Цзян Чэн не знает, сколько проходит времени, когда он начинает успокаиваться. Лань Цижэнь говорит спокойно: — Видимо, случилось что-то действительно страшное. Сначала мы разберемся с этим, а потом вы будете наказаны, господин Цзян. — Вы мне не поможете, учитель Лань, — бормочет Цзян Чэн. — Никто не поможет. — Вот как? — смотрит на него чуть надменно Лань Цижэнь. — Испытайте меня. . Они молчат. Тишина неуютная, липкая, пробирающая холодком осознания по плечам и спине, оплетающая шею грядущими рыданиями, которых Цзян Чэн не может себе позволить. — Вэй Усянь согласится просто уйти из ордена? — спрашивает Лань Цижэнь. Цзян Чэн сидит, баюкая в ладонях пиалу с отваром, хмурится, качает головой: — Не добровольно, нет. Ведь… если не он… — То кто-то еще, — кивает Лань Цижэнь. — Цансэ была такой же — жертвовала собой, чтобы не пострадал кто-то другой. Ясно. Плохо. Если надавить и дать большие откупные, Цзян Фэнмянь согласится отдать Вэй Усяня в Облачные Глубины в брачном союзе?.. — Что? — растерянно смотрит на него Цзян Чэн. — Может быть. Я не… я не знаю. Зачем вам?.. Лань Цижэнь смотрит на него долго, потом говорит: — Потому что, будь я настойчивей, это мог бы быть мой сын. Цзян Чэн замирает, таращится перед собой растерянно. Он знал, что его отец любил Цансэ-санжэнь. Он слышал это. Но он не думал, что кто-то еще… — Цансэ была невероятной, — говорит спокойно Лань Цижэнь. — Она была солнцем, что озаряет мир. Она смеялась так, что светло становилось. Она грустила редко, но всегда старалась найти причину для счастья. В нее были влюблены многие, но она выбрала единственного, кто готов был отказаться от нее из-за чувств друга. И тогда она украла его. Просто связала, посадила на осла и увезла из Пристани Лотоса. — Вэй Чанцзэ? — тихо бормочет Цзян Чэн. — Да, — соглашается Лань Цижэнь. — Она выбрала его. Она любила его. И она родила от него сына. Которого я сейчас хочу защитить. И я предлагаю клану Юньмэн Цзян брачный союз. Союз, который будет таковым только на словах, который будет союзом не плоти, а умов. Такие союзы совершают, чтобы объединить кланы. И в этом союзе Вэй Усяня не коснутся против его воли. — Вы уже подобрали ему жену, — хмурится Цзян Чэн. — С женой союз придется подтверждать, — качает головой Лань Цижэнь, — и с женой придется делить ложе. Нет. Я предлагаю Лань Ванцзи. Цзян Чэн замирает, напрягается… и пиала трескается в его ладонях. Он смотрит на лужицу отвара на столе, в которой алыми каплями растекается его кровь. — Ванцзи не тронет Вэй Усяня! — рявкает Лань Цижэнь. — Руки!.. Он вынимает из ладоней Цзян Чэна осколки, пока тот всё еще сидит, таращась перед собой. В голове гулко и пусто почти. — Лань Ванцзи его убьет, — удается сказать тихо. — Нет, — твердо отвечает Лань Цижэнь. — Я точно знаю, что Ванцзи никогда и ни за что не причинит осознанного вреда Вэй Усяню. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится. Я зол от этого. Но я поклясться могу своей жизнью, если хотите, что Ванцзи будет беречь Вэй Усяня. — Почему? — смотрит на него Цзян Чэн. — Вы в этом уверены. Но почему?! Он не понимает. Он запутался. Ему нужны ответы. Ему нужно что-то в этом мире, в чем он будет уверен. Руки Лань Цижэня замирают, а потом он принимается точечным воздействием ци заживлять ранки на ладонях Цзян Чэна, когда говорит: — Род Лань проклят. Проклятье это часто несет благо, но чаще — боль. Тот, в чьих жилах течет кровь Лань Аня, любит только раз в жизни. Любовь приходит внезапно и неотвратимо. Нельзя выбрать, на кого она будет обращена. Нельзя отказаться от чувств. И Ванцзи пал жертвой этого проклятья. Только объектом его чувств стал… Лань Цижэнь замолкает. Цзян Чэн договаривает за него: — …Вэй Усянь. Вэй Усянь, который постоянно пристает к Лань Ванцзи, докапывается до него и… И не может любить мужчину, потому что… /…/ — Это будет убежищем, — говорит Лань Цижэнь. — До тех пор, пока вы не найдете новое убежище для Вэй Усяня. И тогда Ванцзи его отпустит. — Того, кого любит? — не верит Цзян Чэн. — Он ведь его любит, — смотрит ему в глаза Лань Цижэнь. — Как он может его не отпустить?.. В его голосе, в его взгляде, в том, как бережно он держит руки Цзян Чэна есть что-то горькое и нежное. Кажется, Лань Цижэнь тоже был влюблен в мать Вэй Усяня. Только с ланьским проклятьем эта любовь выглядит иной. И он отпустил — отпустил, позволил ей найти того, кто ей по сердцу, и жить той жизнью, какой она хотела. . — С каждым днем это становится грустней, — говорит Не Хуайсан, садясь рядом с полирующем меч Цзян Чэном. — Согласен?.. Он смотрит на Вэй Усяня, который почти подпрыгивает, поддразнивая Лань Ванцзи. Тот на поддразнивания реагирует спокойно, но смотрит так, что Цзян Чэн не совсем уверен, что его брат — брат, ясно? — останется неприкосновенен после трех поклонов. — Что именно? — уточняет Цзян Чэн, продолжая полировать меч. — Вэй-сюн влюблен, — говорит очень тихо и очень мягко Не Хуайсан. — Но он никогда не позволит себе любить Ванцзи-сюна. Потому что считает это запретным. Болезненным. Жестоким. Цзян Чэн замирает, по-новому глядя на то, как солнечно улыбается Вэй Усянь Лань Ванцзи. Как они оба смотрят друг на друга, какие взгляды бросают, как реагируют на каждое движение, каждый жест, каждое прикосновение. — О, — говорит Цзян Чэн. — Я не… — Ты не знал? — уточняет Не Хуайсан. — Ты точно знал про Ванцзи-сюна, но не про Вэй-сюна?.. — С Вэй Усянем сложней, — хмурится Цзян Чэн. . Цзян Чэн просто продолжает таращиться на Не Хуайсана. Тот обмахивается веером беззаботно, улыбается легко, говорит: — Как славно будет, что у Вэй-сюна, бесправного сироты и найденыша, появится семья, да?.. У него будешь ты. У него буду я. У него будет дагэ. — А потом его голос на миг становится яростным и холодным: — И целый клан воинов, которые готовы убить за младшего брата главы. — И тут же он снова мило тянет: — Ах, я даже знаю, какие благовония нам взять!.. Никуда не уходи, я скоро вернусь!.. Цзян Чэн смотрит вслед почти убегающему Не Хуайсану, а потому едва успевает убрать меч, потому что Вэй Усянь, конечно, падает ровно так, чтобы почти отрезать себе руку мечом, который вынут из ножен даже не для боя. — Куда сбежал Не-сюн? — уточнят Вэй Усянь довольным голосом. — Довел Лань Ванцзи? — уточняет Цзян Чэн, отмечая, что оного нигде поблизости нет. — Он сказал: «Меня ждет брат… наверное», — передразнивает Вэй Усянь. — Знаешь, почему он сказал «наверное»?.. Потому что в Облачных Глубинах лгать запрещено!.. Вэй Усянь смеется довольно, вытягивается на траве и смотрит в небо с мягкой улыбкой. А потом он мрачнеет. И Цзян Чэн почти точно знает, что он думает о Пристани Лотоса, о том, что скоро придется вернуться, о том, что там его ждет глава Цзян… обо всём этом. — Мы сегодня братаемся с Не Хуайсаном, — сообщает Цзян Чэн и продолжает полировать меч. — Думаю, на закате. Он любит, чтобы всё было… красиво?.. — Очень любит, — соглашается Вэй Усянь легко. — Здорово, что вы решили побрататься. Цзян Чэн замирает, потом вздыхает и продолжает полировать, говоря легко: — И ты с ним братаешься. А я — с тобой. Мы втроем братаемся. Вэй Усянь замирает, смотрит пристально, но Цзян Чэн внимательно рассматривает свой меч на свет, словно нет ничего важнее. Да, он не может сейчас смотреть в глаза брата. Ему даже не стыдно. — Я не достоин, — тихо говорит Вэй Усянь. — Нам решать, — обрывает Цзян Чэн. — Ты сегодня на закате станешь нашим братом. Сбежишь — я тебя найду и обратно сюда приволоку. И Не Хуайсан расстроится. — А, — говорит Вэй Усянь. — Конечно. Я не хочу, чтобы Не-сюн расстроился. А ты… ты… хочешь стать мне братом? То есть… есть кое-что… а-Чэн… может… — Я буду зол, — смотрит ему в глаза Цзян Чэн. — И обижусь. — И будешь проливать слезы долгими ночами!.. — смешливо подхватывает Вэй Усянь. — Да, — говорит Цзян Чэн. Вэй Усянь теряется, смотрит растерянно, хмурится миг, а потом улыбается и кивает: — Хорошо. Но если я буду тебе плохим братом, ты всегда можешь отказаться от меня. Ладно?.. Цзян Чэн не отвечает. Он думает, что, наконец, начинает делать хоть что-то правильно. И то, что Вэй Усянь сам в себе запутался, его не остановит. . Она повисает на шее Вэй Усяня дольше, чем стоило, что-то шепчет ему на ухо, отстраняется и серьезно кивает, тот растерянно смотрит на нее сверху вниз, но потом просто говорит: — Как прикажешь, шицзе. Я верю тебе. — А-Сянь, я клянусь тебе, — серьезно смотрит ему в глаза сестра. — Когда я тебе лгала?.. — Когда сказала, что в женских купальнях смотреть не на что? — белозубо улыбается Вэй Усянь. Сестра смотрит осуждающе, тот, наглец, еще и смеется. . — Не Хуайсан говорит, что ты можешь потеряться на охоте в Цинхэ, — всхлипывая, бормочет Цзян Чэн. — Лань Цижэнь клянется, что ты будешь в безопасности в Облачных Глубинах. Лань Ванцзи поклялся, что и пальцем к тебе не прикоснется… в том самом смысле. Он так выдал… пафосно. — Как? — мягко спрашивает Вэй Усянь, продолжая поглаживать Цзян Чэна по спине. — «Покуда я буду нежеланен, то мои руки будут лишь лечить, беречь, заботиться и спасать», — проговаривает Цзян Чэн. — Так что… позволь. Позволь нам лечить, беречь, заботиться и… спасать. Позволь. . — Ты — мой брат, — тихо говорит Цзян Чэн. — Я — плохой брат, — легко говорит Вэй Усянь. — Отрекись от меня. — Никто не может называть моего брата плохим, даже он сам, понял, недоумок? — уточняет Цзян Чэн. — И я спасу тебя. Только не мешай мне. . — Лань Цижэнь знает!.. — быстро говорит Цзян Чэн. Матушка смотрит на него убийственно, фыркает: — Этот старый ханжа узнал раньше, чем я!.. И он… что же он сделал?!.. Цзян Чэн вздыхает и говорит честно: — Рассказал про проклятье Ланей и объяснил, почему Лань Ванцзи никогда не причинит вред Вэй Усяню. /…/ Матушка поднимает брови, потом кивает. Кажется, в чем заключается проклятье Ланей, она знает, потому говорит: — Ладно. Может, выдадим тебя замуж. Тебя там разбалуют, конечно, но что уж поделать?.. . А Цзян Чэн сидит на причале и смотрит, как мимо него быстро проходит Лань Ванцзи с самыми красными на свете ушами. За ним по пятам спешит Вэй Усянь, требуя: — Ну скажи!.. А-Чжань!.. Чжань-гэгэ!.. Чжань-сюн!.. Скажи, что за проклятье Ланей!.. Я знаю, что ты проклят!.. Скажи!.. Я тебе помогу!.. — Поможет? — обмахивается веером Не Хуайсан. — Обязательно, — хмыкает Цзян Чэн. Внутри него поселяется надежда на то, что всё будет хорошо.