Ночи в Белом Сатине

      — Смотрите, смотрите, что мне подарили! Это мой новый друг — мини-Каарья! Спасибо! Сегодня я положу его с собой спать, — Йере кладёт игрушку к себе в кровать и укрывает её одеялом.       Стоящий на другом конце спальни Боян хитро ухмыляется. Он всё ещё понимает по-фински очень плохо, но примерную суть слов Йере, хоть и обрывками, всё же уловил. Ухмылка не сходит с его лица. Он ведь знает, что рядом с мини-Каарьей Йере уложит спать ещё и его. Настоящего. Из крови и плоти.       Историй в доме Йере Боян не снимал: с огромной вероятностью все и так давно всё поняли, а вчерашний концерт в Тавастии лишь подтвердил всеобщие догадки. Но догадки — это одно, а вот что за ними скрывается, всем подряд знать необязательно. Фото Йере, склонившегося над кроватью с телефоном, Боян выкладывает в «близкие друзья», где находятся «джокеры», пара друзей и подруг со студенчества, сам Йере и некоторые родственники, словом, те, кто и не подумает что-то «слить».       — Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера! — Боян снова снимает Йере, но уже на видео, — Скажите, куда мы сейчас собираемся?       — В ресторан, да-да, — Йере подходит к Бояну и заглядывает прямо в камеру, — Буду кормить оператора финским сливочным супом.       — О да, — Боян смеётся, — надеюсь, этот парень покормит меня с ложечки, ведь я — его дети!       Уже за кадром Боян коротко чмокает Йере в щёку. День обещает быть хорошим: сегодня в их планах поход в ресторан, прогулка по городу и ещё один концерт.

***

      Они опять надурачились всласть, а теперь пришла пора быть серьёзными.       В спальне тихо и почти темно. Из света — лишь лампа на прикроватной тумбе и большая розовая свеча из «Икеи» на комоде, которая разливает по комнате приятный запах вишнёвых жевательных конфет.       Спокойно. Непривычно спокойно. Последний раз Бояну было так спокойно в Любляне, дома у сестры. Он лежал на траве под тёплым солнцем и гладил маленьких щенят, а вокруг стояла приятная тишина, разве что дул лёгкий ветер и щебетали птицы. А после, с началом концертов, Боян всё время был на взводе, и это состояние продолжалось вплоть до встречи с Йере. Перед дорогой к нему Бояна ужасно тревожило, да так, что пришлось даже закурить. Когда он только вышел из самолёта, его сердце бешено стучало, словно скакало по грудной клетке и вот-вот норовило вырваться наружу. А потом — всё. Постоянное напряжение и ком в горле отступили, стоило только Бояну коснуться Йере. Теперь, когда они снова вместе, Боян чувствует себя таким живым, что даже не верится. Это именно то, в чём он нуждался между выматывающими разъездами. Расслабиться. Ненадолго выдохнуть. Получить свой маленький кусочек покоя.       Погруженный в мир своих мыслей и ощущений, Боян медленно водит пальцами по обнажённой коже Йере. Пальцы гладят плечи, спускаются к груди, очерчивают полувыцветшую татуировку. Через два дня он, Боян, уже улетит, и им с Йере придётся расстаться, наверное, до самого сентября. Но Боян изо всех сил пытается не думать об этом и продолжить наслаждаться моментом, ведь Йере, такой тёплый и родной Йере, всё ещё рядом, и им обоим в голову дало вино.       Снова бутылка красного хереса на двоих, как вчера, в Тавастии. Правда, пили они уже не из бокалов, а прямо из горла. Йере опьянел быстрее — из-за болезни он привык к маленьким дозам алкоголя, а вот Боян пил ещё и ещё. Йере уже успел над ним подшутить и назвать его алкоголиком, но с поправкой — лучшим алкоголиком, которого он когда-либо встречал. Но по-другому Боян не мог: у него всё никак не получалось напиться до состояния, во время которого уже невозможны дурачества. До состояния, когда не остаётся ничего, кроме как всецело довериться своим чувствам. Боян с детства слышал поговорку Kar treznost skriva, pijanost razkriva. В её правдивости он не раз убеждался на своём опыте: алкоголь часто помогал ему либо осмелеть, либо просто рассказать что-то, в чём он никогда не сознался бы трезвым. В глазах Йере Боян, возможно, кажется слишком уверенным, но на деле внутри него полно переживаний. Даже в минуты спокойствия им всё равно находится место. Сейчас же от них отвлекают сладкое пьяное головокружение и приятный полумрак.       — Милый… — шёпотом зовёт Боян.       Так, как вчера, он больше не хитрит и честно признаётся:       — Я очень пьяный и, кажется, сейчас упаду…       Йере молча опускает руки со спины Бояна на его талию и сжимает её чуть крепче, давая знать, что не позволит тому упасть.       Боян прижимается к Йере и замирает, проникая глазами в каждый уголок комнаты. Полка с парой фотографий и маленькими подарками от фанатов, где сидит и мини-Каарья. Окно, где жалюзи снова затянуты до предела. Белый комод, на нём телевизор, маленький горшок с розовым цветком, недопитая бутылка вина и ароматная свеча. Сочетание белого и розового, которое так любит Боян. Впрочем, у Йере дома он любил бы сочетание абсолютно любых цветов — хоть того же кислотно-зелёного с серо-буро-малиновым.       Боян засматривается на танцующий огонёк. Маленький рыжий язычок дрожит в такт их, Бояна и Йере, дыханию. Сравнение влюблённости и огня Боян находил не менее банальным, чем сами свечи как символ романтики. Но вот лучшего сравнения пока никто ещё не придумал: его чувства к Йере и правда зажглись таким огоньком в его темнющей душе. Хоть и со стороны Боян для многих выглядит беззаботным парнем, за последние десять лет он натерпелся сполна. И Йере, наверное, был послан ему высшими силами для того, чтобы компенсировать всё это с лихвой.       Взгляд плавно перемещается дальше, вправо. Там — маленькая тумбочка с лампой, лежащее на полу покрывало и расправленная кровать. У одеяла отогнут край, и так оно обнажает островок белой простыни, будто зазывая поскорее туда лечь. Наволочки белые, в тонкую розовую полоску. Бояну забавно, что у него есть похожая рубашка. Правда, пододеяльник пришлось заменить. Теперь он не под стать рубашке Бояна, а цвета пыльной розы, прямо как надетые на нём боксеры. Боян позволяет себе тихо хихикнуть: слишком уж много совпадений на квадратный метр.       — Твоё постельное бельё… — отлепившись от Йере, начинает он, — На нём так мягко и приятно спать. Я прошлой ночью спал, как ребёнок. Слаще, чем на диване.       — Это сатин. Мне шили на заказ.       — Сатин? О, как «Ночи в белом сатине».       Йере поднимает на Бояна растерянный взгляд и спрашивает:       — Что?       — У Moody Blues есть такая песня. Обожаю её.       — Прости, я… Я такую не знаю, — Йере виновато опускает голову и пожимает плечами.       — О, ничего страшного, милый. Я спою, — спокойно отвечает Боян и начинает напевать:       Nights in white satin       Never reaching the end,       Letters I've written       Never meaning to send…       Пропев эти строки, Боян понимает, что они о нём. О том, что сейчас происходит с ним. Это он хочет, чтобы их с Йере ночам не было конца. А письма — это песни о его прошлой жизни, обо всём, что было до Йере.       Beauty I'd always missed       With these eyes before       Just what the truth is       I can't say anymore…       Боян смотрит Йере прямо в глаза. Глубокие, светлые. Чистые, словно финская горная речка. В этих глазах хочется тонуть долго, бесконечно; затеряться, захлебнуться, вдоволь напиться чистой воды. Полумрак не даёт рассмотреть полноту их цвета, всю глубокую синеву, но это не мешает Бояну на них залипнуть.       — Эй, милый, — Йере шевелит указательным пальцем перед глазами Бояна, — Это вся песня?       — Там… — Боян заминается, — Там есть ещё слова.       — Какие?       — Давай я лучше включу.       Боян отходит за телефоном и, как и обещал, включает песню. Сначала он спокойно подпевает куплету, но когда начинается припев, вдруг замолкает, чувствуя, как к его ушам и щекам приливает кровь:       'Cause I love you,       Yes, I love you,       Oh, how I love you…       — Её… Её вообще надо на виниле слушать, — он пытается отвлечь Йере, — У меня есть проигрыватель дома. Ну, я говорил уже. У меня куча пластинок. Может, когда-нибудь, если ты ко мне приедешь…       Йере не даёт Бояну договорить:       — Давай потанцуем.       Йере уже приглашал Бояна потанцевать когда-то на яхте, но тогда это всё было в шутку, а сейчас это и правда похоже на медленный танец в его привычном понимании: по одну сторону их руки сложены «лодочкой», а по вторую — Боян расположил руку у Йере на плече, а Йере — у Бояна на талии.       Боян не может скрыть улыбки, да и не видит смысла её скрывать. Сейчас он, наверное, выглядит очень глупо, но ему всё равно. Пусть Йере видит, насколько он счастлив. Тем более, Йере сам сияет открытой искренней улыбкой так, что вот-вот рискует стать третьим источником света в этой спальне.       Gazing at people       Some hand in hand,       Just what I'm going through       They can't understand...       И это правда: скоро Боян покинет кокон объятий Йере и будет видеть влюблённые пары на улицах разных городов. Он, наверное, будет им очень завидовать и представлять на их месте Йере и себя. А такую вещь, как отношения или даже просто дружба на расстоянии мало кому понять. Самый близкий человек Бояна, старшая сестра, уже знала, что ему нравится Йере. Боян всегда делился с ней своими переживаниями, и, как только впервые за несколько лет он почувствовал щекочущее тепло в сердце, он рассказал ей об этом. Она, конечно, была рада, что после своего неудачного опыта брат снова влюбился, но засомневалась, надо ли ему всё это — в конце концов, Йере живёт слишком далеко, и со встречами после Евровидения будет очень сложно. Но на эти сложности Бояну было и всё ещё наплевать. Он пообещал и приехал. И приедет столько раз, сколько будет нужно.       От удовольствия у Бояна закатываются глаза. Его голова, точно набитая песком, падает Йере на плечо. Он больше не вслушивается в текст, а просто забывается в танце, не сразу почувствовав одну из рук Йере на своей голове. Тёплая ладонь мягко проводит от макушки до затылка.       — Ты там не уснул? — тихо спрашивает Йере.       — Нет, совсем нет, милый, — Боян поднимает голову с плеча Йере и снова оказывается лицом к его лицу.       Конечно, отчасти это было неправдой — алкоголь сделал своё дело, и Боян едва не задремал под соло на флейте.       — У тебя глаза сонные. Я вижу. Нам надо это исправить.       Оказалось, что поглаживанием по голове Йере позвал Бояна для поцелуя. Бояну понравилось, что он попросил поцелуй именно так, а не схватил его за волосы и не допустил никаких резких движений. От касания губ, на которых ещё остался лёгкий вкус вина, Бояна покрывает мурашками со спины до самых пят, и он вздёргивает плечами. Но внезапный холод от мурашек медленно превращается в волну приятной теплоты. Блаженство. Как бы возвышенно ни звучало это слово, Боян чувствует именно его — сладкое, тягучее, словно карамель блаженство. Оно отдаётся в каждой клеточке тела, звучит гитарой и флейтой в песне и остаётся на коже с каждым прикосновением рук, что во время поцелуя не менее важно. Они, прикосновения, мягкие-мягкие, бархатные, как кожица персика. Так Бояна не касались ещё никогда. И никогда так не целовали: нежно, нерезко, но одновременно так пылко, что подгибаются колени. Он бы целовался с Йере хоть до бесконечности, если бы губы не имели свойство уставать. Нужно перевести дух.       С неохотой оторвавшись от губ Йере, Боян открывает глаза и делает глубокий вдох. Дома у Йере так хорошо. Уютно, чисто и пахнет свежестью. По-другому быть и не может — Йере, чёртов перфекционист, и рубашки лишний раз на спинку кресла не бросит. Когда два дня назад Боян прибыл к нему домой, ему стало даже немного стыдно за то, что в его квартире такой порядок бывает нечасто. Грязью он, конечно, не зарастает, но вот как минимум в шкафу у него уж точно вечный бардак. Боян задумывается, что если бы они с Йере жили вместе, последний бы его не вытерпел. А может, он бы наоборот поменял привычки Бояна и приучил его к порядку. Они бы занимались уборкой вместе…       В первый день, когда Боян только приехал, они уже делали что-то похожее — им пришлось убирать кухню, потому что они случайно опрокинули открытую бутылку колы. Йере явно расстроился, и Боян заметил это, хоть тот и старался не подавать виду. Каждый в шутку брал вину на себя, но в итоге они оба оттирали от липкой жидкости стол и пол. Потом они выбросили бумажные пакеты и коробки из-под еды, а Боян вызвался сам помыть стаканы и пару тарелок. Раньше он был против совместной жизни как раз по причине того, что боялся скатиться с потенциальным партнёром в так называемую «бытовуху». Но с Йере… С ним даже такой муторный процесс как разбор одежды в шкафу стал бы не увлекательным, но хотя бы сносным.       — Боян…       Боян готов отдаться Йере уже за то, как тот произносит его имя. Он не может объяснить себе, как именно, но как-то по-особенному. С ним, с именем, у Бояна были неоднозначные отношения. В один момент жизни он возненавидел своё имя настолько, что даже подумывал его сменить. Но вот после появления Йере он окончательно отбросил эту затею, хоть мысли о подобном и посещали его уже крайне редко.       На самом деле, отдаться Йере есть и другие причины. Во-первых, он красивый. Чего бы он о себе ни говорил и ни думал. Даже сейчас, в почти лишённой света спальне, отчётливо видны черты его лица: выразительный взгляд из-под густых, нетипично тёмных для скандинава бровей, узкий нос с парой аккуратных проколов, тонкие губы, острый подбородок, который дополняет бородка-якорь…       Но красив Йере не только лицом. У него охуенно сильные (годы в спорте не прошли даром) мускулистые руки. Правда, сила эта другая — безопасная, не та, что заставляет от неё закрыться, а та, которой хочется сдаться добровольно. И это часть «во-вторых». То, как Йере относится к Бояну. Наверное, Боян хотел рядом с собой именно такого человека. Того, в котором бы сочетались и красота с добротой, и сила с нежностью. Вчера у Бояна промелькнула мысль о том, что Йере будет таким не всегда, да и вообще, возможно, сделает вид, что между ними ничего не было, хоть он и не похож на человека, который может кого-то использовать. Тем не менее, пока Йере всё ещё такой. Он всё ещё не желает Бояну никакого зла, и это стоит ценить.       — Боян... — повторяет Йере. В этот раз его голос хриплее и ниже на полтона.       Боян еле заметно подаётся бёдрами чуть вперёд. Низ его живота уже свинцово-тяжёлый, а сатиновая постель с воздушным одеялом манит всё сильнее. Будь Боян трезвее, ему бы стало ужасно стыдно за то, чего он хочет. Но стыдиться тут нечего — желание логического продолжения, чего-то большего, чем вчерашние ласки, вполне естественно. Боян вновь переводит взгляд на свечу. Огонёк больше не трепещет по-невинному, а часто-часто мигает.       — Ты же помнишь, — Боян кивает в сторону открытой двери, — что у нас там в пакете?       По сути ничего тайного в этом позднем вечере совсем нет. Они оба готовы и уже купили всё, что было нужно. Благо, человечество придумало доставку продуктов на дом с возможностью оставить заказ у ворот. Среди рядовых продуктов, купленных Бояном и Йере, ненавязчиво затесались пачка презервативов и тюбик смазки. Боян уговорил Йере купить их на всякий случай: он не знал, как себя поведёт — шанс того, что он бы разрыдался или словил паническую атаку, был очень высок.       — Д... — Йере тяжело сглатывает слюну, — Угу.       — Тогда... Я могу принести? — осторожно спрашивает Боян.       Они с Йере договорились, что если кто-то из них почувствует неладное, они сразу же всё прекратят. Но неладного, по крайней мере пока, не произошло. Боян получает в ответ молчаливый кивок, идёт на кухню и на пару минут скрывается в темноте, шурша пакетом.       Возвратившись, он кидает «добытое» на кровать и прислоняется к Йере спиной. Тот целует его в плечо, кладёт руки ему на бёдра и уже берётся за резинку его боксеров, как вдруг резко её отпускает:       — Боян, подожди.       — Что такое?       Внутри Бояна что-то дёргается. Ну вот. Он ожидал такого от себя больше, чем от Йере, да и вообще, до последнего надеялся, что эту ночь ничего не испортит. Но сейчас он, повернув голову, видит перед собой оробелый взгляд и слышит тихое:       — Я… не уверен.       — В чём?       — В том, что тебе это нужно.       Боян раздосадованно вздыхает. Он ужасно недоволен: как же так? Он так долго ждал и хотел близости, а вчера Йере дал ему понять, что хотел её ничуть не меньше. Целых два месяца они отшучивались, пытаясь отрицать то, что было очевидно. А что сейчас? Конечно, пока они ничего толком не обсудили и второй день всё держится исключительно на чувствах (что, наверное, даже хорошо), но чёрт возьми! Разве сейчас могут возникнуть какие-то сомнения?       — Милый, у тебя ведь такие прекрасные глаза, и ты всё ими видишь. Ты правда считаешь, что мне этого не хочется? Не веришь мне, так поверь… — Боян только собирается указать рукой на низ живота, как Йере его прерывает:       — Мне, может, для начала стоит поставить брекеты и сбросить пару килограммов, а ещё…       — А ещё кое-кто слишком много загоняется, — продолжает Боян, — Довольно, Йе-Йе. Ну что ты как маленький?       — Боян, я правда не понимаю, зачем я такой тебе нужен.       — Какой ещё «такой»? Самый нежный и сексуальный?       — Прости, я просто... — Йере выдерживает паузу, почёсывая затылок, — хочу быть идеальным для тебя.       Этого Боян точно не хотел. Едва он успокоил Йере из-за клятого второго места, как сейчас он снова включил отличника. Злиться на Йере Боян не может — он понимает, что Йере в этом не виноват и знает, что он пытается с этим бороться. Но получается у него пока тяжело. Боян снова издаёт пару горестных вздохов. Даже будучи пьяным он чувствует, что такими темпами возбуждению точно пропáсть, и решает просто действовать дальше. Теперь настала его очередь просить.       Сначала он подходит к комоду и подносит свечу к лицу так, будто собирается рассказать страшилку. Свеча гаснет от резкого дуновения. Запах вишни сменяется на запах сгоревшего фитиля.       — Она нам больше не нужна.       Боян подзывает Йере к себе, и так тот оказывается прижатым к стене. Левой рукой Боян упирается в стену, правую размещает у Йере на паху, а губами припадает к его шее. Он покрывает её требовательными, беспорядочными, «рваными» поцелуями, тычется в неё, будто слепой котёнок, поднимается выше и, добравшись до мочки правого уха, на тяжёлом горячем выдохе шепчет:       — Сделай это. Умоляю.       Да, он даже не просит, а умоляет. От вожделения он весь дрожит, а Йере, кажется, либо совсем растерялся, либо наоборот, расковался и теперь изъявил желание подразниться:       — Что я должен сделать?       Боян невольно скулит: он чувствует, как в паху заныло с новой силой.       — Тебе сказать?       — Да. Скажи.       — О-кей, — Боян облизывает губы, — Сначала полапай мою попку, потом… Потом сними их наконец, — он оттягивает резинку влажных, немного прилипших к телу боксеров, — И трахни. Трахни меня, милый.       Боян, кажется, добился того, чего хотел: одной ладонью Йере гладит его ягодицы через ткань, а второй — лезет под бельё. Но на этом Боян не успокаивается и подливает бензина, сбивчиво лепеча Йере в ухо:       — У меня давным-давно никого не было, ты же знаешь. И я буду самым горячим и тесным только для тебя… Таким… Таким, что ты охуеешь, милый.       Ещё немного, и он уже лежит на сатиновой простыни, то и дело хватаясь за неё цепкими пальцами; извивается, стонет, порой срываясь на крик… Ему так непривычно спустя долгое время кричать не от боли, а от удовольствия, и он благодарен Йере за это. У Йере самого долго не было секса, и Боян рад не только за себя, но и за него. Им обоим сладко. Это ли не счастье?       Дыхание Бояна становится судорожным. Он обвивает Йере ногами, заставляя его толкнуться чуть резче, и в последний раз громко ахает.       — Милый…       Боян чувствует сильную дрожь в руках. Всё-таки никакое самоудовлетворение даже самой крутой игрушкой не сравнится с полноценным сексом.       На лице Йере блестят капельки пота. Голова его тоже вспотела. Он зачёсывает волосы ладонью назад, что безумно нравится Бояну. Как-то раз, ещё во время Евровидения, у Йере случился «bad hair day»: его волосы торчали в разные стороны и никак не хотели ложиться нормально. Йере пришлось уложить их гелем и проходить так весь день. Кто-то пошутил про грязную голову, но вот Боян такую причёску оценил. После того дня он ещё долго фантазировал себе много всего. Сейчас, конечно, делать это незачем, ведь Йере лежит перед ним, и всё уже произошло.       Йере тянется к Бояну рукой и заправляет ему волосы за ухо.       — Тебе понравилось? — мягко спрашивает он.       — Ну нет, — улыбается Боян, — Я тут тебе просто так стонал.       — Эй, — с наигранной обидой отвечает Йере, — Мы договорились, что ночами не дурачимся.       — А сам-то, — Бояна пробивает на лёгкую смешинку, — Что, не смешно тебе? — он тычет Йере пальцами под рёбра.       — Ты красивый, Боян, — Йере гладит его по щеке, — Не смешной. А красивый.       — И ты, Йе-Йе. Но днём ты всё равно смешной.       — Сегодня мы аккуратней, — Йере встаёт за упаковкой бумажных салфеток и вытирает живот Бояна, — Пододеяльник чистый.       — Зато я грязный.       — Да-да, ты так испачкался, — Боян получает короткий поцелуй в губы, — Мой маленький грязный мальчик.       Боян лишь показывает Йере язык. Дурачатся. Снова. Но разве это плохо? Мысленно Боян «разрешает» им это и отменяет непонятно зачем придуманный договор.       Йере приносит им воды и ставит стаканы на прикроватную тумбочку.       — Мне некуда убрать телефон! — подползши к краю кровати и взяв свой стакан, жалуется Боян.       — Клади сюда. А стаканы я унесу.       — Такими темпами тебе скоро придётся покупать ещё одну тумбочку, — Боян подмигивает Йере и почти залпом выпивает воду.       — Мы, кажется, кое-кого забыли, — Йере тычет пальцем на полку с мини-Каарьей.       — Нет-нет, милый, — в шутку грозит пальцем Боян, — Ему надо спать там. Я не хочу, чтобы с нами был кто-то третий. Не хочу тебя ни с кем делить, — шёпотом добавляет он.       Йере гасит лампу. Боян прижимается к нему и кутается в одеяло. Он устал, но устал по-приятному, как был бы согласен «уставать» хоть каждый день.       Может ли он сказать, что любит Йере? Скорее да, чем нет. Но пока всё же не говорит. Пока им обоим всё понятно и так. Без лишних слов.       Тем не менее, эти слова эхом отзываются у Бояна в голове:       'Cause I love you,       Yes, I love you,       Oh, how I love you…