не терпится

Жарко. Воздух вокруг стал каким-то слишком горячим, будто вместо него в легкие, судорожно пытающиеся получить хоть немного живительного кислорода, льется настоящий раскаленный до красна металл. Все тело, влажное от испарины, мелко дрожит, сломанно изгибается и слишком выразительно прогибается в пояснице в попытках хоть немного сдвинуть в сторону нещадно давящий на простату вибратор, который дарует слишком приятные, но такие мучительные ощущения, заставляющие Гоголя чуть ли не падать в обморок, лаская своим таким открытым и развратным видом жадный взгляд Фёдора, смотрящего на него сверху вниз. — Нравится валяться у меня в ногах и чувствовать себя таким уязвимым, Коленька? — Достоевский ухмыляется, так надменно и хищно, сжимая в ладони металлическую цепочку, прикреплённую другим краем к широкому кожаному ошейнику на тонкой шее Шута, беспомощно ерзающего дрожащими коленями по мягкому ворсу ковра. Разум плавится, а тело будто пронзает миллионами электрических разрядов, которые мельтешат пред глазами, превращаясь в неисчислимые белые точки, не позволяющие трезво взглянуть на царственно сидящего в кресле Достоевского, который всем своим видом показывал свое превосходство над скулящим Гоголем, буквально плавящегося от ощущений и такого великолепного вида перед своими затуманенными глазами. Как же ему иногда нужен именно такой Фёдор: властный, обращающийся с ним с нотками садизма, но при том, достаточно ласково и заботливо, не допуская того, чтобы с Колей что-то случилось не связанное с удовольствием. Это необходимо, чтобы хоть на короткую ночь полностью отпустить все тревожные мысли и обязательности, полностью отдаваясь своему возлюбленному. В ответ на риторический вопрос раздается лишь бессвязное мычание, переходящее в приглушенные всхлипы и необычно хриплые стоны, в которых буквально задыхается покрасневший Гоголь. Он ощущает, как вибрация внутри стала постепенно усиливаться, от чего Коля буквально вскрикивает, сломанно сгибаясь пополам, чтобы успокоить зудящую истому внизу живота, заставляющую его скулить и зажмуривать потемневшие от возбуждения глаза, стараясь вернуть хоть какие-то крупицы здравого смысла. С его алеющих, влажных от некотролируемо стекающей слюны, губ, растянутых вокруг силикового шарика, слетали пленительные звуки удовольствия, которые были настоящей усладой для ушей Беса, в чьих аметистовых глазах плескалась самодовольная тень, становящаяся все более заметной с каждым новым дрожащим стоном. Как же ему приятно наблюдать за тем, как его возлюбленный метается в наслаждении и выглядит так маняще, целиком отдаваясь чувствам. По мнению Достоевского, только даже ради этого стоило затеять эту развратную игру, доводящую их двоих до безумия. Гоголь совсем не контролирует свое дрожащее тело, на бледную кожу которого тут и там давят многочисленные узлы алой веревки, которой Фёдор старательно и весьма крепко связал своего избранника, до того так долго и томно молящего скорее претворить в жизнь такую сладкую пытку, ведь «нет, Федь, только один поводок — совсем неинтересно! Неужели у тебя фантазии нет? Ну же, вспомни все свои потаенные желания… Я уверен, у тебя их просто полно, не стесняйся!». Так и пришла идея с веревками, которая заставила Гоголя улыбаться в предвкушении, словно довольный кот, наконец-то получивший то, что так давно хотел. На пол рядом с широко разведенными ногами полностью нагого Коли упало несколько мотков веревки, которые Достоевский принялся медленно распутывать, слыша нетерпеливые просьбы избранника делать это хоть немного быстрее. Но Фёдор не хотел торопиться, украдкой любуясь прекрасным телом возлюбленного, которое было так открыто пред его взором. Сначала, он просто аккуратно свел руки блондина, прижимая их к друг другу и туго связывая изящные запястья, слушая разочарованный и возмущенные голос возлюбленного, которому этого оказалось слишком мало. И Гоголь, поняв, что просто так ему желаемого не добиться, решил пойти на небольшую хитрость. Все время, пока парнер старался вязать одновременно безопасные, но крепкие узлы, он постоянно брал его на «слабо», говоря, что у того не хватит мастерства, вкупе с терпением и силами, чтобы исполнить желание Шута и связать его так, чтобы он практически не мог шевелится, позволяя ему стать чувствительнее ко всем, даже самым слабым касаниям, что очень хотелось испытать Гоголю на своём и без того чувствительном к ласкам теле. Тем более, Фёдор ведь хотел, чтобы он остепенился хоть на мгновение и не мешал ему накладывать узлы! Так почему бы ему еще с большей охотой не претворить в жизнь такую извращенную фантазию? Но на радость Гоголю, ответом на нескончаемые грязные слова и просьбы было немое соглашение Достоевского, который без особых усилий придавивил его к ковру, больше не позволяя тому тереться задницей о его пах, выразительно изгибаться и показательно дергаться с явным намеком на то, что Фёдор вовсе не умеет связывать, раз он все еще может двигаться и допускать столько вольностей. Только после этого у Беса, у которого от действий и вида блондина уже была твердая эрекция, мешающая ему оставаться в трезвом разуме, получилось нормально завязать узлы на веревках, соединяющих плечи и торс довольно ухмылящегося возлюбленного, окончательно фиксируя его руки плотно прижатыми к спине. Теперь можно выдохнуть. В итоге, уже не пытаясь все еще оставаться в здравом уме смотря на безумно красивого и сексуального избранника, извивающегося под ним и молящего взять его прямо сейчас, Федор окончательно поддался искушению. Он не смог отказать столь опрометчивому желанию Коли, который уже совсем скоро понял насколько одновременно хороша и мучительна была его просьба связать крепче и сильнее, ведь Достоевский, полностью избавившись от всех не нужных рамок, принялся за более возбуждающие и напористые действия, приводящие в восторг партнера. Он мастерски тянул и специально надавливал согретой в ладонях веревкой на самые чувствительный места, заставляя Гоголя чуть ли не рыдать, мечтая получить скорейшую разрядку, которую Бес абсолютно не стремился даровать, лишь оставляя многочисленные укусы и засосы на атлетичном теле избранника, который отчаянно ерзал, пытаясь потереться пахом о мягкий ковер. Фёдор хотел сам получить какое-то садисткое удовольствие, неторопливо лаская своего любовника, которого он так желал помучить, не позволяя получить все и сразу, играя с его чувствительным пред оргазмом телом, так несдержанно откликающегося на каждое касание. Достоевский целовал его, трогал везде, где только мог, медленно продолжая обездвиживать блондина, который, словно мантру, шептал слова о любви и восхищении. И Коля, сам того не ожидая, получил свой первый за сегодняшний вечер оргазм в момент, когда Фёдор, крепко связав его ноги, согнутые в коленях, оставил достаточно грубый укус на внутренней стороне бедра, тем самым окончательно доводя, и без того, мечущегося в безумии Гоголя до желаемой разрядки. И как же Шут был удивлён, что после первого оргазма, его не развязали, а лишь спросили нормально ли он себя чувствует и вытерли белесую жидкость с впалого живота, помогая хоть немного привести его в сравнительный порядок. Он не думал, что Фёдор правда будет готов на продолжение, ведь они оба уже получили оргазм и удовольствие, после которого редко следовало что-то еще, кроме объятий и поцелуев перед сном. Последней каплей стало то, что Достоевский, сладко улыбнувшись, взял его за подбородок, шепча в изумлении приоткрытые губы, что это лишь начало веселья, которое наверняка очень понравится Коле, чье сердце при этих словах чуть не выпрыгнуло из груди, оставляя на месте себя лишь приятную эйфорию от щемящего чувства ожидания. Он тогда еще совсем не предполагал, что с ним желает сделать Фёдор. И каково ж было его удивление, когда черноволосый прижал его щекой к ковру, заставляя грациозно прогнуться в пояснице, оттопыривая округлые ягодицы. Сначала Бес лишь с явным наслаждением нежно огладил их, аккуратно сжимая упругую задницу, а затем, будто не сдержавшись, резко шлепнул, заставляя Гоголя вскрикнуть от неожиданности и своеобразных ощущений. Еще пару несильных, но звучных шлепков, и Фёдор на секунду покидает Колю, чтобы добавить к тугим веревкам еще и достаточно большого размера вибратор, который весьма ощутимо чувствуется внутри, не позволяя ни на секунду забыть про его существование, ведь Достоевский, после тчательной подготовки пальцами, аккуратным движением надавил на основание игрушки, вводя ее сразу во всю длину, заставляя Гоголя только от одного чувства заполненности скулить и ломаться под надавливающими на поясницу руками. Это слишком… Слишком хорошо, почти сравнимо со всеми влажными мечтами Шута, только в разы лучше… Ему кажется, что от всех ощущений он даже забыл свое имя, превращаясь лишь в поддатливый под ловкими руками мастера скульптурный пластилин, с которым можно творить все, что угодно. Гоголь желает, чтобы Бес не останавливался ни на мгновение, продолжая эту невероятно сладкую пытку, которая так нравилась им двоим. Под восхищенный и до безумия влюбленный взгляд Коли, одним коротким движением, ошейник затянулся в разы туже, ощутимо сдавливая изящную шею, заставляя задохнуться в собственных прерывистых вздохах, которые, притягивая партнера ближе к себе за большое металлическое кольцо, губами заглушил Фёдор, буквально сцеловывая все сладкие звуки, исходящие из дрожащего от перевозбуждения горла. Блондин стонет в поцелуй, беспомощно сжимает руки в кулаки и плавится, словно лед под палящим солнцем, думая, что он по-настоящему попал в рай на земле. Он загнанно шепчет «ещё, пожалуйста, еще», как только Бес отрывается от его губ, ласково трепя по растрепанным длинным волосам, другой рукой нащупывая что-то лежащее позади себя, чему Шут абсолютно не придает значение, все еще пытаясь потянуться за очередным поцелуем. Он совсем не понимает о чем говорит Бес дальше, даже не пытаясь вникнуть, лишь облизывая свои припухшие губы и слушая прекрасный, глубокий голос избранника, от которого по всему телу бегут мелкие мурашки. Слова так и льются с губ мурчащего Фёдора, и Гоголь растворяется в нем, бездумно кивая на просьбу приоткрыть рот, сразу повинуясь, специально пошло высовывая мокрый язык и закатывая глаза, чтобы произвести впечатление. И он никак не думал, что сейчас партнер аккуратно протолнет в его рот не привычные длинные пальцы, которые всегда мягко надавливали на язык после этой просьбы, а силиконовый шарик кляпа, ремешок которого быстро застегнулся на затылке, слегка неприятно давя на уголки губ, не позволяя вымолвить ни единого слова, имеющего хоть какой-то смысл. Теперь он мог лишь стонать и мычать, будто бы самостоятельно становясь секс-игрушкой для любовника, что, на удивление, Гоголю только нравилось, как и то, как чувствителен он стал к касаниям прохладных рук, блуждающих по всему его телу. Невероятно, как только одна незамысловатая просьба развязала руки и язык Фёдора, который сладким шепотом говорил самые развратные слова, прерываясь лишь на то, чтобы обозначить стоп-действие, на случай, если что-то пойдет не так, пока он сидит в кресле, наблюдая за своим таким красивым и развратным избранником, метающегося от приятных ощущений. — Что? Повтори еще раз. Я не совсем понимаю, что ты говоришь, свет мой… Кляп мешает, да? И никак вытащить не можешь, потому что твои ручки связаны? Бедный, я могу как-то помочь тебе? — С напускным беспокойством говорит Бес, наматывая на кулак тонкую цепочку, заставляя загнанно дышащего Гоголя разогнуться, бессильно подняв голову, и посмотреть на него самым голодным взглядом, от которого Достоевский ухмыльнулся, легонько потянув поводок на себя, призывая подползти на согнутых коленях ближе, чтобы кожаная лента не передавила путь к кислороду, которого и так будто бы вовсе не хватает. — Эх, Коленька, как жаль, что твой дерзкий язычок может обуздать только такая интересная вещь. И как только я раньше не додумался ее использовать? Ты безумно милый, когда можешь только стонать от наслаждения.— И Коля скулит, беспомощно дергаясь, чувствуя, как веревка лишь сильнее впивается в искусанные бедра, не позволяя хоть немного разогнуть ватные ноги. Он весь дрожит, чувствуя, как кончик вибратора вновь смещается, начиная сильнее давить на простату, из-за совсем слабых попыток подползти к своему избраннику, которые не сразу, но все же увенчались успехом, после чего Коля, всхлипнув, моляще-ласково потерся щекой о его колено, обтянутое жесткой тканью брюк. — Умница. Приятно ползать с вибратором, любовь моя? Или тебе недостаточно острых ощущений и ты желаешь, чтобы я еще немного увеличил скорость? Хотя, зачем я спрашиваю? Конечно желаешь. — На манер Гоголя говорит Достоевский, сразу отвечая на свой же вопрос, увеличивая скорость сразу на несколько единиц, заставляя любовника буквально упасть в его ноги и громко заскулить, ерзая на месте в попытках избавиться от натянутой между ягодиц веревки, которая прижимает игрушку прямиком к эрогенным зонам. Это просто невыносимо! Ему кажется, что он сейчас просто сломается на части, не выдержав столько новых ощущений. — Вот так-то лучше. — Длинные ресницы Шута трепещат, пытаясь смахнуть с уголков влюбленных разноцветных глаз небольшие слезинки, выступившие от сильной стимуляции и удовольствия, обволакивающего все его тело и помутневший разум, стоит лишь Достоевскому легонько надавить оголенной ступней на пах избранника, с некой нежностью проводя пальцами по всей длине органа. Раздается громкий, надрывный стон, в котором буквально давится Гоголь, чувствуя, как его одним движением резко тянут на себя, заставляя уткнуться лицом прямиком в вздыбленную ширинку возлюбленного. Он вновь всхлипывает, сильнее прикусывая сильконовый шарик, который мешает ему взмолиться о том, чтобы скорее кончить и помочь в этом Достоевскому, который всем видом намекал на то, что скоро нужно будет делать избраннику. В растрепанные белоснежные волосы ложится холодная ладонь Фёдора, которой он легонько тянет ремешок на затылке, играясь пальцами с застежкой, заставляя Колю тешить слабую надежду на избавление от надоевшего кляпа, от которого уже ноют пересохшие губы и немного побаливает челюсть. — Чего ты хочешь сейчас, сладкий? — В голове лишь одно: «Федя, трахни меня скорее, умоляю, просто трахни!», которое срывается с губ бессвязным мычанием, на которое черноволосый ухмыляется, перебирая пальцами светлые пряди, чуть влажные от испарины. Его жадный взгляд ни на секунду не отрывается от возлюбленного, который слишком привлекательно выглядит, стоя на дрожащих коленях между раздвинутых ног Достоевского, так судорожно дыша стянутой грудной клеткой. — Что ж, жаль, что ты не можешь ничего сказать сейчас, но это достаточно легко поправимо, ведь я скажу, чего от тебя хочу я. — Бес усмехается и тянет Колю за волосы, на короткое мгновение заставляя того тихо всхлипнуть и посмотреть слезливыми, такими молящими глазами прямиком на Фёдора, который сейчас выглядел для блондина, как настоящее божество, достойное всех самых восторженных молитв. — Великолепно выглядишь, Коленька. Такой открытый, смущенный и целиком мой… — Он специально выделяет последнее слово, добавляя в свой глубокий голос некие рычащие нотки, от которых дыхание Гоголя прервалось, превращаясь в громкий, протяжный стон, который не смог приглушить даже кляп. Каким же Достоевский умеет быть горячим! — Но знаешь, как ты будешь выглядеть еще лучше? — Фёдор мурчит, поддевая указательным пальцем кожаный ремешок кляпа из-за чего шарик начинает чуть больше давить на язык, с которого сразу же стекает вязкая слюна, капающая на острый подбородок. Коля пытается взглотнуть, лишь вызывая беззвучный смех у партнера, который мягко проводит по его растянутым алым губам, а затем касается влажного подбородка, растирая еще больше слюну по покрасневшему личику. — Ты ведь видишь и чувствуешь, как ты возбудил меня своим поведением и видом? И чтобы мне избавиться от этой проблемы, мне нужен твой прекрасный рот, которым ты всегда весьма искусно доставляешь мне удовольствие. — И он не сдерживается, вновь гладит Колю ступней по эрогированному органу, вызывая волну мурашек и новых сдавленных стонов, проносящиеся вибрацией по паху Достоевского, заставляя его судорожно выдохнуть лишь от ощущения горячего, загнанного дыхания на столь чувствительной зоне. — Я сейчас выну кляп, а ты пообщаешь быть послушным, хорошо, Коленька? — Гоголь лишь судорожно кивает, позволяя черноволосому взять его лицо в ладони, аккуратно приподнимая за подбородок, заставляя его сильно вытянуть сдавленную ошейником шею. — Но если ты посмеешь ослушаться, то я свяжу тебя еще сильнее и оставлю лежать с вибратором всю ночь. И заметь, я не коснусь тебя в таком случае, а буду лишь смотреть на то, как ты, развратник, извиваешься от игрушки, одними глазами умоляя быстрее получить разрядку. — Естественно, Фёдор ни в коем случае не собирается такое делать, ведь как минимум, это весьма не безопасно, но чего стоил лишь один затуманенный, потемневший от таких слов взгляд блондина, который выразительно завилял бедрами, стоило Бесу лишь найти нужную веревку и немного потянуть за нее, создавая еще большее натяжение между ягодиц, буквально вдавливающее вибратор внутрь. — Оу, так тебе еще и понравилось такое предложение. Извращенец. — Он ухмыляется, наслаждаясь сдавленными стонами, так ласкающими слух, лучше любой музыки. Но, как бы ему не нравился такой уязвимый и абсолютно беспомощный партнер, Фёдор аккуратно поддевает застежку кляпа, одним движением растегегивая ее и вынимая влажный шарик, намеренно во время этого процесса надавливая на язык Гоголя, заставляя его еще шире открыть рот, развратно закатив глаза, словно актер фильмов для взрослых. — Я вроде избавил тебя от кляпа, только, ты выглядишь так, будто вновь желаешь, чтобы твой ротик заполнили. И как не стыдно! Но, что ж, так уж и быть, я помогу тебе с этим позже, не переживай, сладкий. — Он дерзко улыбается, слыша сдавленные слова благодарности, которые переходят в отчаянные всхипывания и мольбы, в купе с дрожащими связанными руками, пальцы которых впились в собственные ладони, стараясь хоть немного обуздать чувства и ощущения от игрушки внутри. Федор ласково гладит Колю по волосам, щекам, плечам, шепча похвалу за его старания, позволяя хоть немного отдышаться и расслабить словно онемевшие губы, которые неприятно побаливали от долгого напряжения и натяжения вокруг блестящего шарика. — Ты в порядке, свет мой? Ты готов продолжать или тебе еще нужен отдых? — Заботливо спрашивает Бес, видя, как партнер, словно кот, трется щеками о его бедра, оставляя мелкие поцелуи на них, несмотря на покрывающую их ткань. Как мило, и не скажешь, что этот человек уже через секунду зальется стонами и мольбами скорее взять его. — Для вас я готов всегда… — Сквозь томные вздохи говорит Коля напрочь охрипшим, но очень довольным голосом. — Позволите мне сделать вам приятно? — Он намеренно акцентрирует внимание на обращении на «вы», от которого внизу живота Достоевского болезненно заныло, а из груди вырвался тихий полустон, стоило лишь Гоголю наклониться и широким мазком языка провести по молнии на ширинке, вгоняя этим действием Беса в краску. — Знаете, вы абсолютно правы, ведь я и правда очень хочу, чтобы вы быстрее заполнили мой рот собой. — Коля чувствует, как хватка в волосах усиливается, и его буквально вжимают лицом в пах, от чего он еле слышно хихикает, вновь срываясь на скулеж, прозвучавший слишком жалко и моляще на фоне кривой ухмылки, которой он пытался показать свою уверенность. Надо же, как Фёдору не терпится! — Умница, а теперь приступай к делу. — Усмехнулся Достоевский, оглаживая свободной рукой худощавые плечи партнёра, на которых красовалась многочисленные метки, так красиво гармонирующие с фарфоровой кожей и алыми веревками. — Только, руки тебе здесь не помогут, так что, постарайся все сделать своим ртом. — Холодная цепочка поводка ударяется о сведенные лопатки, и Гоголь хныкает, на секунду напрочь забывая, что может говорить, и что вообще ему нужно делать. — Не сомневайтесь во мне, Фёдор Михайлович… — И блондин смеется от реакции партнера, оставляя короткий поцелуй на выделяющейся сквозь плотную ткань эрекции. Он поднимается губами чуть выше, аккуратно подцепливая зубами пуговицу на брюках, которая достаточно быстро поддается умелым махинациям, несмотря на то, что взгляд у Коли плыл, а все тело дрожало слишком сильно, то ли от вибрации внутри, то ли от нахлынувших ощущений, не давая нормально шевелить даже губами. — М, а вам нравится, когда я «валяюсь у ваших ног»… — Слова срываются на стон, и Гоголь изгибается, давясь в собственном голосе, чувствуя, как по всему позвоночнику будто прошелся электрический разряд, а от истомы внизу живота буквально захотелось рыдать. И сколько еще режимов в этом вибраторе? — Это… слишком… — Не отвлекайся, любовь моя, а то я исполню то, что говорил ранее. А ты ведь не хочешь всю ночь оставаться без оргазма, верно? — И Гоголь слушается, ощущая, как перед глазами все плывет и лишь остается один глубокий и томный шепот, которому он не смеет перечить. Он подцепливает зубами язычок молнии, медленно потянув его вниз, окончательно растегивая ширинку, которая наверняка весьма давила на возбужденный орган. С губ Коли слетает тихое ойканье, когда он понимает, что Фёдор, предполагая такое развитие событий даже не надел нижнее белье, еще больше удивляя таким поступком парнера. — Видишь, я немного облегчил тебе задачу, так что, не медли. — И он тянет Гоголя еще ближе к себе за поводок, заставляя сразу коснуться губами оголенной эрекции, которая целиком и полностью показывала насколько же возбужден Фёдор, все пытающийся сохранить хоть какие-то остатки рассудка. Но они рассыпаются на мелкие кусочки, лишь стоит блондину опалить своим горячим дыханием истекающую смазкой головку, такую чувствительную от долгого отсутствия стимуляции. Он аккуратно касается губами органа, оставляя короткие, почти невесомые поцелуи по всей длине, заставляя Достоевского крупно дрожать и все сильнее сжимать белоснежную шевелюру. — Не медли… Коль… — Вновь шепчет Фёдор, срываясь на хриплый полустон, когда влажный язык начинает ласкать мошонку, не оставляя ни единого миллиметра без внимания, от чего черноволосый изогнулся в сторону теплого рта усмехающегося Гоголя, который был слишком доволен такой чувственной реакции, не доступной чужим глазам. Такого Беса дозволено видеть только ему. Шут старательно проходится мелкими мазками языка по всей длине, проводит по выступающим венкам, и легонько сжимает губами нежную кожу, видя, как Фёдор откидывает голову назад, отчаянно пытаясь не застонать от махинаций умелого языка. Но Коля не желает мириться с отсутствием стонов со стороны партнера, в конце слизывая естественную смазку с головки, намеренно сильнее надавливая, затем выразительно облизываясь и глотая вязкую жидкость, имеющую своеобразный терпкий вкус. Достоевский уже ничего не говорит. Его дыхание прерывается, а от стонов и ласк в голове все плывет, не позволяя мыслям собираться в осмысленные предложения, превращаясь лишь в еле слышные просьбы и приказы. Это уже слишком для них обоих. Он уже не может терпеть медлительность Коли, который сам задыхается от ощущений и желания скорее получить оргазм, отчаянно ерзая и виляя бедрами, в итоге беря инициативу в минете целиком в свои руки. — Открой рот, Коленька… — Федор сильнее сжимает волосы партнера, надавливая ему на макушку, именно в тот момент, когда блондин широко открывает рот, чтобы сразу принять головку, прижимающейся к его языку. — А теперь, расслабься и убери зубки. — Чем-то слова Достоевского даже ласковы, если не сопоставлять их с его действиями и Гоголем, который с пошлым причмокиванием стал медленно посасывать эрогированный орган, закатывая глаза от наслаждения самим процессом. Ладонь на макушке давит сильнее, побуждая Колю вбирать эрекцию все глубже и глубже, постепенно начиная двигать его головой в определенном темпе, позволяющим партнеру привыкнуть и отключить рвотный рефлекс. Но такая медлительность не была на руку им обоим, ведь Шут уже еле держался на ногах и посасывал орган почти на рефлексе, не отдавая себе и своим действиям отчет, насаживаясь глубже, чуть ли не до звездочек в глазах. Пальцы на ногах поджимаются и Фёдор одним движением тянет его за кольцо на поводке, толкнувшись бедрам вперёд, погружая орган больше, чем половину в горячий рот, слыша вырвавшиеся в унисон стоны. — Любовь моя, ты сможешь принять целиком? — Томным шепотом доносится до ушей Гоголя, который на это смог ответить лишь громким стоном, приносящим приятные ощущения Бесу, который в тот же момент надавил на макушку возлюбленного, помогая ему принять эрекцию на всю длину. — Какой старательный… И Достоевский срывается, стонет, стоит лишь партнеру взглотнуть и посмотреть на него глазами, слезящимися от слишком приятных ощущений и давящего чувства в горле, которое он уже научился быстро расслаблять, будучи в долгих отношениях с черноволосым, не равнодушным к оральным ласкам. Гоголя трясет. Дышать получается через раз, как и проглотить накопившеюся слюну в перемешку с смазкой, а вибратор внутри стал ощущаться только отчетливее, будто бы внутри появилось еще несколько до ужаса чувствительных точек. Фёдор полностью руководит всем: темпом, резкостью, даже дыханием избранника, у которого перед глазами темнеет, а тело изламывается от ощущения наполненности. Его буквально насаживают на возбужденный орган, заставляя упереться носом в пах и задержать дыхание, перед тем, как во рту вновь оказывается лишь головка. Сильнее, резче, глубже… Движения повторяется вновь и вновь, и Коля всхлипывает, мычит и мечется от того, что его буквально трахает в рот развязно стонущий Фёдор, чье лицо покраснело, а губы приняли форму идеальной буквы «о». — Коль… Я сейчас… — Достоевский больше не давит на макушку партнера, позволяя ему отстраниться, но тот лишь сильнее вбирает орган на всю длину, чувствуя, как Фёдор начинает аккуратно гладить ступней его пах, заставляя задыхаться в стонах и подступающем оргазме. — Коль… Тебе лучше… — И он не успевает договорить, чувствуя, как все тело на секунду будто онемеет, перед тем, как его пронзает вспышка наслаждения и в глазах потемнеет. Он больше не имеет возможности контролировать все происходящее, и в итоге кончает прямиком в дрожащее горло, мысленно чертыхаясь на такую развратность партнера, с неким удовольствием глотающего горячую белесую жидкость. Когда Фёдор вновь открывает глаза, пытаясь прийти в себя и понять, что происходит вокруг, он лишь видит Колю, тихо хныкающего ему в бедро от вибрации внутри, слишком остро пронзающей размякшее после очередного оргазма тело. Достоевский быстро выключает игрушку и опускается на колени около своего возлюбленного, ласково прижимая его к себе, начиная зацеловывать влажное веснушчатое лицо улыбающего, но такого усталого Коли, который никак не может вернуться в трезвый разум, все еще подрагивая от сильного оргазма. — Все, ты умничка, видишь, как хорошо справился, любимый? — Алые веревки спадают с стройного тела, и Фёдор целует, гладит красноватые следы на нежной коже млеющего юноши, лаская и даруя ему всю нежность и любовь, на которую только способен. И Коля улыбается, утыкаясь в шею возлюбленного и засыпает прямиком в его руках, шепча перед этим лишь еле слышные слова о любви, которые так согрели сердце Беса.