as sure as i'll ever be

      Дверь, кажется, совсем не удерживает запахи в безопасности квартиры, потому что буквально кто угодно может почувствовать этот приятный и успокаивающий аромат, проходя мимо. Он не такой сильный, не такой умиротворяющий, как внутри, но факт остается фактом: любой может почувствовать его прямо на лестничной клетке.       Или, возможно, Юнги просто сходит с ума из-за всего, что творится у него в голове.       Он знает, что всё, что он на самом деле может почувствовать в подъезде, — это чертов табачный дым и жареная свинина с этажа выше, может ещё и кошачью мочу из квартиры напротив. Совершенно точно не свежий аромат диффузора Чонгука и мягкий, сладковатый запах его одеколона.       Он принимает желаемое за действительное. Видит то, что хочет видеть. Чувствует те запахи, которые так желает почувствовать.       Видит Чонгука. Ощущает его аромат.       — Хён, ты будешь заходить?       Слышит тоже?       Или, возможно, это и вправду он.       Юнги слышит ещё один звук — громкий шум, напоминающий пение птицы. О, это он жмёт на дверной звонок. Он убирает с него палец, почувствовав мягкую и тёплую кожу в контакте со своей, что нежно отодвигает его холодную как лёд руку от источника звука. Он спотыкается, пытаясь войти в квартиру, запутавшийся в своих собственных шнурках, но та же тёплая и крепкая рука не позволяет ему упасть. Запах здесь без сомнений намного лучше.       Юнги надеется, что от него самого не разит никаким странным ароматом. Он едва помнит, где он был этим вечером, так что он не может быть в этом уверен. Чонгук, будто уловив его сомнение, улыбается мягко, уже давно привыкший к появлениям Юнги посреди ночи в пьяном состоянии, и говорит:       — Ты пахнешь подозрительно хорошо, хён. Как те аромапалочки, которые Тэхён раньше всё время жёг. На этот раз какой-то чудик-эзотерик, практикующий йогу?       Юнги не знает, что значит «на этот раз», но всё равно мотает головой в отрицании. Палочки? Которые жгут? А, теперь он вспомнил.       — Это странный книжный магазин около бара, — ответил он, развязывая свои запутанные шнурки и едва удерживая равновесие. — Ко мне всё клеилась какая-то девушка, и когда я сказал ей, что сегодня со мной ей ничего не светит, она позвала меня туда. Без понятия, зачем, но место приятное. Я выпил ещё пару рюмок после и пошёл домой.       Домой. Ему нравится, как звучит это слово, когда он говорит о квартире Чонгука. Иногда ему кажется, что они снимают её на двоих.       Юнги уже на диване, ждёт, когда Чонгук сядет рядом и предложит улечься на своих бедрах, будто они — персональная подушка Юнги. Это что-то вроде традиции — Юнги каким-то образом быстрее трезвеет, когда они лежат вот так вот на диване, и потом по утрам ему не надо бороться с похмельем. Будто за него это делает Чонгук.       Тепло. Пахнет, будто в раю. Иногда Юнги думает, что он подцепил чувствительность к запахам от Чонгука. Он теперь думает о них всё время.       — Говоришь так, будто это какая-то зараза, хён.       — Я сказал это вслух?       Чонгук тихонько хихикает, пока его пальцы играют волосами старшего.       — Ага.       У Юнги будто две личности: одна, когда он трезвый и боится; другая появляется, когда он пьян и почти беспечен, бесстрашен, но всё ещё слишком рассудителен. Он без понятия, почему именно сегодня, этой ночью, сейчас, но ощущение, что время пришло. Ему всегда кажется, что время пришло, если честно, но его всегда что-то останавливает. Ему больше не хочется быть рассудительным. Он уже и так чересчур долго думает и решается. Он хочет, чтобы это наконец-то произошло. И надеется, что Чонгук не будет против.       Так что он поворачивается лицом к животу младшего. Перемещает свои глаза вверх и видит слабую улыбку на губах того, никакого хмурого взгляда или вопроса. Никакого замешательства. Юнги осторожно поднимает футболку Чонгука и целует кожу над мышцами его пресса. Она мягкая; младший немного отодвигается, когда его касаются чужие губы, но Юнги знает, что это всего лишь нервы Чонгука так действуют на младшего. Будь то плохой или хороший знак для него самого. Юнги сам чувствует, как его собственный желудок словно переворачивается, но он всё ещё немного пьян, чтобы обращать на это слишком много внимания.       — Я хочу быть с тобой, — слова слетают с его губ без колебаний. Может быть потому, что это не впервые.       — Я знаю, хён, — выдыхает Чонгук. Даже если слова были произнесены не в первый раз, то это — впервые. Чонгук впервые не избегает этого признания.       — Но я очень, очень хочу. Что мне с этим делать?       Возможно Юнги немного походит на капризного ребёнка, когда он пьян, но в этом нет ничего страшного. Они дружат так долго, ничего плохого в любом случае не произойдёт. Чонгук уже и так знает его вдоль и поперёк.       — Но разве у тебя нет какого-то «но»? У тебя всегда есть «но», хён.       — Гук, послушай. Я правда хочу быть с тобой. Никаких «но». У меня никогда их не было.       — Даже если я асексуален? — кожа под его касанием всё такая же тёплая.       — В этом и проблема, Чонгук.       Он не торопится объясняться, зная, что Чонгук всё равно его выслушает. Он позволит ему высказаться, не убежит после того, как услышал что-то настолько горькое и тягостное. И даже если эта короткая фраза причиняет боль, возможно, остальные заставлят его почувствовать себя лучше, забыть об этой несильной, но резкой, будто от ножа, боли. Юнги надеется, что его последующие объяснения прояснят все недопонимания между ними, не оставят сомнений.       — Эту проблему я и пытался решить. Проблема ли это вообще. Я не хотел начинать что-то, в чём я не чувствовал уверенности, особенно с тобой. Даже если я уже был по уши. Я не хотел начинать, не будучи уверенным, что я не буду чувствовать, будто мне чего-то не хватает, будто я чего-то лишён. Уже месяцы прошли, Чонгук, и мне так плевать. Я даже не думаю ни о чём таком, когда я знаю, что в конце концов я приду домой к тебе.       — Месяцы? О чем ты, хён?       Юнги глубоко вдыхает, не уверенный, стоит ли ему углубляться в детали. И даже если не стоит, он должен Чонгуку — этому прекрасному пареньку, сидящему сейчас рядом с ним. И по какой-то непонятной причине голова и зрение Юнги ничуть не затуманены, хотя он всё ещё чувствует слабое онемение в конечностях.       — У меня не было секса уже несколько месяцев, и мне абсолютно всё равно. Моё либидо никогда особо высоким не было, но у меня всё ещё случался секс на одну ночь. Но потом я прекратил, всё, что я делал — это поцелуи, потому что очень сложно контролировать себя, когда ты пьян и любишь целоваться, а затем я подумал, что ты тоже любишь целоваться, ну, по крайней мере ты так говорил. Так что да. Мне всё равно, что ты асексуален.       Пальцы Чонгука всё ещё в его волосах. Они – его жирные пряди, — наверное, совсем неприятные на ощупь, но Юнги не находит в себе сил попросить младшего перестать. Будто это что-то новое.       — Хён, послушай. Я правда асексуал, но я не на крайнем полюсе, знаешь? Я не испытываю отвращения к сексу, я даже занимался им со своим бывшим пару раз. Я просто никогда не ищу его, не инициирую. Иногда я вообще забываю, что люди им занимаются, потому что я не чувствую необходимости искать удовлетворения в других. Но я не против, если он иногда у нас будет, ну или как минимум хотя бы просто попробовать. Я не обещаю регулярные три раза в неделю или даже секс с проникновением, я никогда этого не делал, но может быть раз в две недели, не знаю. Зависит. От стольких факторов. Может, раз в месяц. Я правда не знаю, хён. Я хочу сказать, что я не против того, чтобы попробовать. Возможно во мне есть немного от демисексуальности? Я не думаю, что ты сексуальный или какое-нибудь подобное дерьмо, но я думаю, что ты привлекательный, и твоё тело тоже. И— о боже, хён— ты плачешь? Почему ты плачешь? Че за хрень тебе сказал этот козёл Чон Чонгук? Я прибью этого придурка.       — Ты даже не сказал, что хочешь быть со мной в этом плане, просто высыпал на меня кучу вариантов, будто факт, что ты этого хочешь, настолько очевиден.       — Хён, — пальцы Чонгука всё ещё нежные, теперь на его щеке. Юнги чувствует себя трезвым. Или почти, но недостаточно, чтобы отстраниться. Недостаточно, чтобы найти оправдание для того, чтобы прервать этот разговор, чтобы бояться. Он не боится, и не собирается бояться в ближайшее время. — Но это очевидно, глупый. Я не знаю, в какой вселенной ты живешь, но в моей парни не держатся за руки платонически так долго и часто, как мы. И не продолжают делать это после признания одного из них. Они не держат другого парня в своих объятиях до тех пор, пока ему не полегчает, пока алкоголь не выветрится из его организма. Они не позволяют целовать себя в живот. Они не чувствуют горечь, когда их друг спит с другими, а затем приходит к ним домой с засосами на шее.       В комнате какое-то время тихо, пока Юнги переваривает только что услышанные слова. Знал ли он это раньше? Знал. Он знал, но упрямо пытался игнорировать все эти факты и притворялся, что всё это неправда. Что он принимал желаемое за действительное, и это заставляло его страдать снова и снова.       — Мне всё равно, это всё неважно, всё, что ты хочешь, мы будет делать только то, чего ты хочешь, любовь моя, мне правда, честно всё равно, я никогда не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь, — Юнги знает, что он бормочет себе под нос, но он уверен, что Чонгук разберет его полупьяные бредни. — Гук, я хочу быть с тобой, — говорит он снова.       — Я знаю, хён. Я тоже.       — Я хочу спать рядом с тобой.       — Ты и так спишь рядом со мной, — подушечки пальцев Чонгука обводят изгибы лица Юнги, его виски, снова его щеки, его лоб, его подбородок. Прикосновение мягкое, и Юнги не хочет, чтобы оно прекращалось, хочет, чтобы это чувство превратилось в подушку, убаюкало его, погрузило его в сон, тот самый глубокий и безмятежный сон, когда ты настолько счастлив, что не можешь не улыбаться даже сквозь тяжесть бессознательного состояния.       — Я хочу приходить домой к тебе.       — Ты сейчас цитируешь песню Троя, хён? Разве она не слишком попсовая для тебя? — он смеётся — звук, словно пёрышко, еле слышимый.       — Любовь и не такое с тобой сотворит, — говорит Юнги — его дыхание, полное счастья.       — И всё же, ты уверен, хён? — и эти слова не содержат в себе неуверенность, уязвимость или сомнение. Всё, что Юнги слышит в его голосе — это заботу, желание убедиться в том, что старший будет доволен своим решением, выбрав Чонгука. — Я правда хочу, чтобы ты был уверен, не потому что я не хочу, чтобы мне было больно, а потому что я не хочу, чтобы было больно тебе, или, что хуже, чтобы ты потом чувствовал за собой вину.       И конечно, он уверен. Он достаточно думал об этом.       — Я уверен, Гуки. Я уверен, — он вдыхает сладкий и такой знакомый аромат тела Чонгука. Его окутывает ощущение дома, он вот-вот провалится в сон. — Я уверен, я уверен. Я полностью уверен.       И Мин знает, что Чонгук улыбается, и он представляет эту улыбку и как на утро он наконец-то сможет её поцеловать. И старший тоже улыбается своим мыслям, привыкая к этому теплу в его груди, под его щекой, на его лице и в волосах.       — Я поцелую тебя утром, — думает он вслух, совсем не заботясь о том, как глупо он звучит.       — Я прослежу за тем, чтобы этот план был выполнен.       Он засыпает — вот так просто, — и на душе у него так светло, как никогда раньше.