Пара нелицеприятных строк

У Цзинь Лина родились здоровые близнецы. Цзян Чэн держал на руках мелкий кулек — тот сиял любопытными глазами и тянул смешную, пухлую ручку, чтобы пожмякать красивые белые волосы, похожие на дорогой шелк. Цзян Чэн глядел в ответ немного удивленно — до сих пор было странно, что у его взбалмошного племянника, которому он, кажется, только вчера развешивал в помощь золотые сети, появились настоящая жена и настоящие дети. — Этого зовут Цзинь Хэйлянь, — Цзинь Лин подсказал, придерживая второго близнеца. Он смотрел на дядю как будто бы как обычно, но на деле с немой надеждой, словно вот-вот надеялся узреть чудо. — Цзинь Хэйлянь? — Цзян Чэн переспросил и, когда услышал подтверждение, почувствовал, как на его губах прорезается маленькая, тихая улыбка, как разглаживаются морщины, как на душе становится бесконечно легко. Цзинь Хэйлянь, Цзян Хэйлянь. Просто отличное имя для будущего главы клана. Своим маленьким приступом ответственности А-Лин проявил к дяде акт величайшего милосердия, подарил основание законно отойти на покой. Тот, вероятно, надеялся на другой исход — что, увидев продолжение рода Цзян, Цзян Чэн воспылает любовью к жизни, как то порой происходит у престарелых, усталых господ при виде своих пра-пра, но хэй. Цзян Чэн не старый. Просто пережил небольшое искажение ци, которое выжгло его изнутри и красиво побелило волосы (некрасиво, черные пряди выделяются, как щербатые выбоины в зубах престарелой карги, Цзян Чэн настолько никчемен, что даже нормально поседеть не в состоянии). Покидая Башню Золотого Карпа, Цзян Чэн встречает по пути незабвенную черно-белую, плохо-хорошую парочку. — А-Чэн! — радостный, пышущий жизнью и счастьем Вэй Усянь обращается к нему совсем как в «старые-добрые», едва не прыгает на него жизнерадостным щенячьим клубком, совсем как Жасмин, которую у него в детстве отобрали из-за… — Ты уже видел колобков? Один из них схватил Лань Чжаня за волосы. Ты бы видел его лицо! Ханьгуан Цзюнь стоит чуть в стороне, насколько можно судить по закаменелым мышцам лица, проявляет легкую настороженность. Цзян Чэн выслушивает невразумительный речевой поток с самым благодушным выражением. Терпеть Вэй Усяня не так сложно, когда тот соблюдает дистанцию. Поначалу, с инцидента на пристани, тот пытался говорить с ним отвратительно мягким, жалостливым тоном, лез в душу без мыла, как будто он имеет право брать на себя роль великого утешителя. Цзян Чэн на такое приподнимал бровь и щедро пускал в чашу примирительных слезок три пинты яда — недаром он Саньду Шэншоу! Так продолжалось до тех пор, пока до тупой собаки наконец не дошло, что его миленькая, сентиментальная софистика для младшего — что красная тряпка для быка, и их общение не свелось к бессмысленному речевому потоку со стороны Вэй Усяня. Впрочем, когда самого Вэй Усяня вышвырнули из Гусу, тот позволил себе небольшую шалость — тот разворошенный муравейник стал для клана проблемой, так как насекомые расползлись и наделали новых схронов. Так почему бы и Цзян Чэну сейчас не дать себе немного воли? — Не понимаю, как можно так бояться собак, самому будучи настолько похожим на тупую псину. — Ха? Никто не успевает ничего предпринять. Цзян Чэн целует с запалом, смело исследуя чужой рот языком, сразу и по самые гланды, сталкиваясь зубами. В этом нет ни капли нежности — просто голодный зверь впивается зубами в свежее мясо, просто оболганный заключенный, гнивший в тюрьме двадцать лет, сверкая безумными, налитыми кровью глазами, вырывает зубами украденную фамильную драгоценность. Это не похоже на поцелуй — похоже, будто Цзян Чэн хочет откусить Вэй Усяню губы. Удар, подобный броску каменной глыбы, заставляет Цзян Чэна отлететь от Вэй Усяня, рухнуть затылком на начищенный до зеркального блеска пол. Тот выглядит пораженным, вылупленными глазами и слетевшим лоском напоминает несчастную, облитую ледяной водой псину. Зверски злой Лань Ванцзи закрывает его собой, глядит на Цзян Чэна так, словно хочет убить. Хах, было бы забавно. — Как Ханьгуан Цзюнь до сих пор не заработал себе изжогу, каждый день целуя живой мешок перца, — Цзян Чэн безразлично морщится и сплевывает слюну на зеркальный пол. Во рту до сих пор горит от привкуса сычуаньского жаркого. Становясь на меч, Цзян Чэн чувствует себя, как довольный, толстопузый кот, навернувший втайне от хозяйки целую миску сметаны — от игристого, щекочущего чувства где-то под диафрагмой хочется пьяновато хихикать. Что он и делает, подставляя лицо свежему ветру. Со стороны могло показаться, что жизнь главы Цзян устоялась — клан — его личное достижение — процветает, он сам — степенный заклинатель с сильным ядром — завидный жених, вокруг него — маленькая, но любящая, всегда готовая поддержать семья. Прошлые потрясения — а у кого их не бывало? Живи да радуйся. Да только положено ли такое неблагодарному, завистливому, неполноценному неудачнику, роль которого — оттенять истинного героя пьесы, непопрекаемого, благородного принца, что пережил все жизненные невзгоды и воссиял звездой на небесах? Роль неудачника — быть никчемным шутом, который ворчит что-то свое, пока главный герой получает свой слащавый и, естественно, справедливый счастливый конец. Милый дурачок Мо Сюаньюй. А-Лин, росший без родителей. Раздражающий, но по натуре не злой Павлин. Вся Пристань Лотоса. А-Ли. Сам Цзян Чэн. И еще куча несчастных душ, коих пришлось пустить под нож, чтобы дистилированно-невинный страдалец Вэй Усянь заслужил свой счастливый конец. Кем бы ни был автор пьесы, в коей Цзян Чэну не посчастливилось оказаться, последний хотел бы отдать честь его изощренному садизму. И инфантилизму. Как-то так получалось, что какая-бы чертовщина не произошла по вине Вэй Усяня, вменить ему это напрямую было нельзя. У мелкого мальчишки, которого родители не балуют любовью, отобрали щенков из-за того, что приемыш обоссывается в штаны от одного их вида? Ну так приемыш претерпел жизнь в триста раз более тяжкую, чем твоя, заткнись и войди в положение. Старшая сестра приемыша лишилась жениха из-за того, что первый оскорбился и полез махать кулаками? Ну так он не планировал делать плохо, просто поддался юношескому порыву и переборщил. Цзян Чэн за жизнь не услышал от матери слова похвалы из-за того, что Вэй Усянь был чересчур талантлив и играючи уделывал младшего, за что бы тот ни взялся? Ну так это вина Цзян Чэна, что он такой посредственный. Отец не уделял Цзян Чэну минуты времени из-за того, что мать Вэй Усяня была более привлекательной, чем мадам Юй? Да как он вообще может сравнивать их печали, у несчастного Вэй Усяня мать умерла! Клан Цзян истребили из-за того, что у одного идиота благородство защемило, когда надо было заткнуться и подумать, что дороже — жизнь одной девчонки или жизнь сотен таких девчонок, которых он подставит? Ну, во-первых, жизни нельзя мерить, как монеты на рынке, они все бесценны и равны; во-вторых, клан Вэнь все равно собирался напасть на клан Цзян, а благородство Вэй Усяня просто использовали, как повод (до чего трагичный поворот). Дальше можно не продолжать, ответ на все вопросы будет один: «неблагодарная свинья, он отдал тебе свое ядро, а ты смеешь быть чем-то недоволен». Бедный, невинный, трагичный герой Вэй Усянь. Всякий его дар оборачивался проклятием, всякое благородство возвращалось подлостью — а все потому, что его, такого хорошего, окружал такой ужасный мир. И, может быть, да, Вэй Усянь получил в свою сторону некоторое количество незаслуженного дерьма, но святые небеса, кто-нибудь помнит имена презренной массовки? Настоящей трагедией Цзян Чэн считал то, что человек, способный принести столько разрушений, не умел держать свое благородство в штанах и хоть иногда не быть гребаным инфантильным эгоистом, считающим, что все люди смотрят на мир с той же башни, что он. И вот, жизнь Вэй Усяня совершает кувырок: поварившись в Диюе тринадцать лет, он возвращается, чтобы загладить вину. Раз смерть, два смерть, три — переполох и вот он выходит победителем из того дерьма, что развел вокруг себя Ляньфан Цзюнь. Черт с тем, что там, на пристани, Цзян Чэн умер внутри, когда злокозненный мертвец тыкнул ему: все твои достижения на самом деле не твои, а Вэй Усяня, потому, что ядро-то его, закономерно, что несчастливое начало получает такой же несчастливый конец. Но потом Вэй Усянь стал его лечить. С некоторых пор Цзян Чэн периодически обнаруживал себя в странных ситуациях, в коих оказывались замешаны Вэй Усянь, Лань Ванцзи и Лань Сичэнь. Дверь заело — и они вдвоем с Лань Сичэнем ждут в запертой комнатушке, когда их освободят. Вэй Усянь с Лань Ванцзи где-то пропали и Цзян Чэн с Лань Сичэнем оказываются одни в непроглядном лабиринте пионов Лань Лина. Лань Сичэня едва не силком транспортируют в Лотосовую Пристань, потому что здоровье ослабло и нужен свежий воздух, пожалуйста, позаботьтесь о дорогом госте, глава Цзян. Цзян Чэн искренне завидовал Лань Сичэню, что у того есть понимающий дядя, который уважает его право на одиночество и скорбь. Когда их оставляли наедине, надеясь что там, за закрытой дверью, свершится магия, он ощущал его своим братом по несчастью: запертые, усталые, вынужденно вежливые, давно фригидные Цзян Чэн с Лань Сичэнем напоминали вымирающих магических животных, коих выловили заботливые культиваторы и посадили в клетку, чтобы тем принудить к размножению. Особо иронично было то, что оба животных являлись самцами. Как так может быть, чтобы в конце счастливой истории кто-то, кто не злодей, остался несчастлив. Непорядок, Вэй Усянь чувствует неудобство! В смысле ты хотел бы провести остаток жизни затворником, потому что сломался и свистопляски тебя не починят? В смысле ты не хочешь начать с чистого листа, потому что в старом остались принципы, мораль и все лучшее, что ты имел? Прошлые горести следует оставить позади, жить надо будущим, а печали и горе — гнать, ведь оно не конструктивно! И у Цзян Чэна один вопрос. А что если нет? Что если норма самочувствия для человека определяется не представлениями Вэй Усяня, а сложным комплексом обстоятельств и принципов человека? Что если Цзян Чэн хочет нести память о Лотосовой Пристани, о родителях, об А-Ли, обо всех, кого он потерял, даже если это больно потому, что без них его настоящее кажется пустым и бессмысленным? Что если Цзян Чэн не хочет прощать Вэй Усяня, даже если тот извинился, потому, что тот так ничему не научился и остался идиотом, который на самом хочет сделать как лучше не для Цзян Чэна, а для себя? Что если это — его личный выбор? Цзян Чэну было противно участвовать в карнавале на костях, что стихийно развел вокруг себя Вэй Усянь. И все равно Цзян Чэн ненавидел Вэй Усяня не потому, что он — безалаберный ублюдок, разрушивший его жизнь, а потому, что не мог заставить себя его ненавидеть. Из-за того, насколько само существование Вэй Усяня обнажает его — Цзян Чэна — лицемерие, превращая праведный гнев в карго-культ. На самом деле завистливый шут верещит и машет ручками только потому, что принцесса досталась не ему. В юности у Цзян Чэна была одна мечта. Совсем простая — чтобы талантливый, шебутной и иногда раздражающий шисюн обратил на него внимание. Разглядел, как тот старается махать мечом лучше него и, хихикая, потрепал по голове, сказал что-то вроде «шиди не обязательно так надрываться, этот шисюн всегда будет рядом, чтобы порубить на куски любого, кто будет тебе угрожать!» А потом выполнил обещание. И вот чудо: Вэй Усянь действительно дал такое обещание! В Гусу есть два нефрита, а в Юнмене будут два героя! Ослепленному надеждой Цзян Чэну даже привиделся в этом романтический подтекст. Что ж, его видения — его проблемы. Цзян Чэн мог сколько угодно злиться, но факт оставался фактом — выбери Вэй Усянь его, а не Лань Ванцзи, он послал бы все свои обиды в задницу и носил ему сапоги в зубах. Потому, что по крайней мере одно начинание, что он поставил перед собой в юности, оказалось реализовано. Потому, что у Цзян Чэна было бы подтверждение, что его планы и мечты — не карточный домик, который рассыпется, стоит подуть ветру. Потому, что Цзян Чэну, чтобы стараться и работать ради результата нужно хотя бы одно подтверждение успеха. «Такие мужчины, как вы, не в моем вкусе, глава Цзян!». Вот тут у Цзян Чэна даже вопросов не возникло — конечно он в пролете, он ведь не безупречный Второй Нефрит, у которого только на лбу не написано: «главный приз для страдающей героини любовного памфлета»! Интересно, а теперь, когда Цзян Чэн вырос вровень с Ханьгуан Цзюнем, остепенился, стал едва не таким же молчаливым и обзавелся привлекательным штришком в виде белых волос у него будет шанс? Или все бесполезно? Быть хорошим, отличным, великолепным — недостаточно? Нужно быть особенным? Старайся, не старайся — от тебя ничего не зависит, просто тебе не дано? Нужна искра, с которой ты просто не родился? Особое положение звезд на небе? Счастливое стечение обстоятельств? Что ж, выходит, что старания — ложь, а Цзян Чэн не достоин любви просто потому, что так сложилось. Но он достоин жалости — вот тебе мое ядро, А-Чэн, мадам Юй велела мне сдохнуть, но сберечь тебя, как ритуальный камень на шее. Ты непонятливый идиот, Вэй Ин. Ты лжец, который не выполняет обещаний, Вэй Ин. Ты так ничему и не научился, Вэй Ин. И похоже, ты, Вэй Ин, искренне считаешь, что правильно делал, когда долбил его скорлупу, пока та не раскололась, пока солнце не прожгло насквозь слишком израненную для испепеляющего света плоть. Можешь дальше так считать. Цзян Чэн останавливается в не особо богатой таверне на окраине Юнмэна. Посетители — пьяноватое мужичье и крестьянские девочки в летящих платьицах — вздрагивают и пялятся, кто-то прикрывает рот. Хорошенькая певчая пташка в струящемся, зеленом ханьфу запарывает чистую ноту. Довольно часто экзотичная внешность Цзян Чэна была совсем некстати. — Э-этот приветствует главу Цзян! — Хозяин заведения подползает едва не на карачках. — «Юньтянский домик» простой, без изысков, но этот бьется об заклад, что глава останется доволен! В Цзян Чэне все эти расшаркивания вызывают усталое недоумение. Он знает, что Юньтян и «Юньтянский домик» хороши, иначе бы его тут не было. Хочет просто немного выпить и послушать песни. Но кое-какая особая просьба все же есть. — Принесите мне… — Цзян Чэн склоняется, чтобы прошептать продолжение на ухо приземистому мужичку. Тот поднимает удивленный и чуть обеспокоенный взгляд. Впрочем, кивает. Певчая пташка в зеленом поет что-то знакомое. Два славных баламута, один подобен мрачному дню, другой — лихой ночи, бродят там, где царит ложный хаос, и мутят его, с весельем и задором — дабы хаос подобрел, ибо зла не любят, а в окончательном покое видят смерть… А. Песнь о Черном Вороне, укравшем Нефритовый Цинь. Что ж, как бы ни зубоскалили злые рты, кое-какую хорошую славу Герой Юнмена и Второй Нефрит себе заработали. Цзян Чэну хочется кинуть весь свой кошель в подаянную чашу и приказать, чтобы милая пташка славила двух баламутов с вечера и до утра, не прекращая пения ни на миг. Хорошее же будет мнение о Вэй Усяне у всех людей, что придут утром и обнаружат, что несчастная дева воспевает его, словно заговоренная, хрипя, давясь кровью из сорванного горла. Мстительный порыв подстегивает уголки губ изогнуться в злорадной ухмылке, но. Цзян Чэн кидает в чашу кошелек. В оторопи, девушка давится словами и замолкает. — Спой «Кубышки в снегу». Опомнившись, девушка затягивает легкую, немного печальную, простую крестьянскую песнь. Отцветшие лотосы вмерзли в озерный лед, там, где произрастали лепестки — пустоты, кои заполняет снег. Цзян Чэну приносят бутыль. Старая песенка переносит в детство, лауданум погружает разум в туман — мягкий и приятный, как пуховое одеяло. Цзян Чэн не помнит, когда в последний раз ощущал такое умиротворение. Снятая комната наверху, поза для медитации, мерное дыхание. Не Хуайсан — по виду не скажешь, но Цзян Чэн дружит с ним с отрочества — был обеспокоен, спрашивал настороженно, смотрел пристальным, испытующим взглядом: зачем тебе трактаты об искажении ци, уважаемый глава ордена Цзян? Во-первых, затем, что уважаемый глава Цзян не дурак плести правдоподобную ложь; во-вторых, чтобы помереть без страшных мук — Цзян Чэну их за жизнь и так хватило. Ядро в животе нагревается неохотно — процесс не знаком и не понятен, но особо неприятных ощущений не возникает — это обманывает нервную систему. Ядро — просто механизм, просто чуть-чуть отдельное существо, что функционирует по воле хозяина и так, чтобы не навредить. Обмануть чувства лауданумом и медитацией, дать команду нагрева потому, что хозяину долго, очень долго, с самого рождения очень-очень холодно — и оно бросит все ресурсы организма, чтобы согреть, пусть даже сгорит само. Цзян Чэн потерянно хихикнул. Он чувствовал себя, как ребенок, которого все детство мучили уроками игры на гуцине и который, повзрослев, наконец может сломать приросшую струнами к пальцам, ненавистную деревяху ударом о землю. Мрачное, злорадное торжество, чуть-чуть жалость, более всего — освобождение. Он носил это чертово ядро в себе, как проклятие, как балласт, как счет по задолженности — хомут, который тянет его пригибать голову перед истинно милосердным мужем, перед звездой, чей сияющий ареол он, бесчестный воришка, украл, а хозяин обнаружил кражу и мягко улыбнулся — ничего страшного, я все понимаю. Пахнет паленым мясом, пояс ханьфу тлеет на животе, а сумасшедше горящее, полуразрушенное ядро счастливо полыхает: еще чуть-чуть и оно согреет хозяина! А Цзян Чэн не может прекратить хихикать. Что за лицо будет у Вэй Усяня, когда он обнаружит его обгоревший труп! Распахнет глазья так, что те вылезут из орбит и покатятся по полу. Может, будет винить себя и горевать до конца жизни… хотя нет. У Вэй Усяня ведь есть его Ханьгуан Цзюнь. Вместе они смогут сделать кучу куда более интересных, эротических и милых вещей, чем горевать по какому-то Цзян Чэну. Кто он, Цзян Чэн? Пара нелицеприятных строк в бесконечном фолианте, песни откуда поются на каждом перекрестке. От чего убился? Да черт разберет, стресс, наверное. Живые живут, а мертвые остаются в прошлом. Зачем утруждать себя гнетущими мыслями о человеке, которому вожжа под хвост попала и он сделал глупость. Как бы ни вилась мысль, именно к такому суждению приходят даже самые близкие люди, когда думают о мотивах самоубийц. В лучшем случае о нем поднимут пару чарок раз в год-полгода. Цзян Чэн заваливается на бок — некрасиво, да и неудобно, но какое значение это имеет теперь. Там, где годами горело ненавистное ядро, черная, выжженная пустота, сквозь которую видны закопченные позвонки. Отцветшие лотосы вмерзли в озерный лед, там, где произрастали лепестки — пустоты, кои заполняет снег. Цзян Чэн выдыхает. Как же хорошо думать о Вэй Усяне и ничего не чувствовать.