Старая кукла

Это было вечером. 1982-й или 83-ий год. Я особо не помню. Был теплый весенний день. Оставалось полчаса до того, как Солнце коснется боком гори-зонта, дабы уложить всех людей спать. Мне нравится именно этот момент времени: в теплый весенний вечер, прогулка по советским лесам, а самое главное — тишина. Никакой тебе суеты. Было это в старой деревушке, в которую я приехал на дачу, отдохнуть от суеты города, работы и людей. Идя по песочной желтой дорожке, заметил, что Захар Николаевич, мой сосед, совсем старый дедок, лысый, воевавший во второй мировой, сидел на пеньке смотрел вперед, в сторону уходящей тропинки, ведущую куда-то вдаль, к старому бугру, на котором ничего не было. Я решил к нему подсесть, ему, наверное, скучно было сидеть одному. — Здравствуйте, Захар Николаевич, опять сидите? — улыбнулся я ему, лысый мужичок, с седой бородой в форме лопаты кивнул мне. Только сейчас, по-смотрев на его руки, я увидел старую куклу, она была сделана своими руками, но очень искусно, однако, время ее не пощадило и игрушка, которой дав-но игрались дети, готова рассыпаться в руках. Учитывая, что Захар Николаевич был стар и одной ногой был в могиле, хоть и не показывал это, как врач со стажем, я был уверен, что старик проживет еще один год. Я решился. — Захар Николаевич, а что это за кукла? Внуков ваших мне не приходилось видеть у вас в гостях, а сама игрушка очень старая, — я ожидал какого-угодно ответа, даже самого слово и непонятного. — … Это дочки моей. Покойной, — сказал сиплым голосом Захар Николаевич, после чего посмотрел на меня, я увидел горечь и боль в его старых и мут-ных глазах, после чего старик опустил голову. — Тебе, все равно не интересно будет. — А я хочу послушать, Захар Николаевич, — настоял я, заинтригованный этим. — … Был это 35-й год, — старик вытащил махорку, протянул мне, жестом руки я отказался, зато он закурил с большой охотой. — Я тогда уже был главой сельского хозяйства нашей большой деревушки. Было мне 30 годов от роду, в японскую войну родился я. Женат. Два года с покойной женой жили спокойно. А в этот год родила она мне дочь. Назвал ее Надей. Как мать покойную. Любил ее с женой, до беспамятства, — тлеющий пепел махорки случайно упал мне на импортные джинсы, но я не стал шуметь, боясь сбить старика с мысли и расстроить, а потому быстро стряхнул его с себя, осталось лишь черное маленькое пятнышко, которое даже заметить было трудно. — Когда ей было четыре, смастерил для нее я эту куклу. Дочь ее очень любила и всегда носила с собой, даже на речку и когда гуляли просто. В 41-м началась война, меня не взяли на фронт, так как на мне стояло сельское хозяйство. Дочь я отправил в школу, благо, до нас пока ничего не дошло. Но вот куклу ей не разрешали брать, дескать: «будет отвлекаться от занятий». Там она была, — старой рукой он указал вдаль, туда, где был лишь старый бугор. Ком застрял в моем горле, так как я будто понял, что там, или, точнее, кто. — Там школа была. Я тут сидел, после работы и ждал ее, держа эту куклу, дабы отдать ей… — тут Захар Николаевич остановился, будто вспомнил что-то. — Захар Николаевич? — аккуратно я потряс его, подумав, что помер старик, он пришел в себя и продолжил рассказ. — Каждый раз она подбегала ко мне и крепко обнимала, после чего мы всегда шли вместе домой. Все было хорошо… Но у русского человека никогда не может быть что-то хорошее, — он сжал куклу еще сильнее, я стал думать, что он ее начинал ненавидеть. — Эти… Фрицы! Будьте они все прокляты. Какой-то фашисткой тваре захотелось бросить бомбу! Бомбу, понимаешь? Я бежал к месту взрыва… Но там были одни руины… Наденька моя… Бедная Наденька. Все выжжено было… Все. Только скелеты и запах… запах паленой плоти. Захар Николаевич сделал небольшую паузу, погладил свою лысину и глянул на небо. Глаза его увлажнились, стали словно родники, засыпанные камнями. Наконец, он снова опустил голову, я посмотрел по сторонам, будто желая, чтобы кто-то еще подошел послушать старика, изливающий душу ка-кому-то врачу, даже не нюхавший войну. — Тогда, в меня будто вселилось что-то… Бес, а может настоящий Я? Не знаю. Но я, даже не посоветовавшись с женой… На следующий же день. Никого не предупредив, отправился в армию. — Простите, Захар Николаевич, если Вы были руководителем целого предприятия. Вас не могли пустить на фронт. — … Да, я сам удивляюсь, словно высшие силы желали, чтобы я пошел туда. Не знаю, умереть за дочь или… не знаю. Но я до Берлина дошел. Расстрелял лично, троих СС-евцев, а потом вернулся домой, — неожиданно, старик немного засмеялся, я нахмурился, так как не мог понять почему, но спустя мгновение, понял. — Ох как меня ругали за это, даже посадили. Лет на восемь, а посля освободили. Жена моя, поседела, не говорила с «умалишенным». «Взял и сиганул на войну». Дескать, псих вернулся. А я все равно ходил сюда… И знаешь, видел я. Видел! Наденька моя все еще встречает меня! Каждый раз, не бросила она папку своего! Жена не верила, словно не любила ни меня… Не Наденьку нашу больше. Тут я и сам на мгновение подумал, что старик выжил из ума. Как можно видеть того, кто умер от прямого попадания бомбой? Это невозможно. И существование духов тоже антинаучно. Тут Захар Николаевич выпрямился и посмотрел вперед, улыбнулся так, словно увидел самого дорогого человека, на уголках его глаз выступили слезы, я глянул вперед и обомлел. На мгновение, я увидел силуэт, который ярко светился перед нами, источал какой-то… Даже не знаю, как описать было это чувство, и вправду, маленькая девочка, с хвостиками, стояла как живая, даже будто легкий ветерок колышет кра-ешки ее школьного платьица… Пока это мгновение не прошло, я даже поверил в то, она приходит к нему. Но, увы. Оказалось, что это просто форма ближайших сосен, которые под лучами солнца создавали иллюзию, при правильном угле и радиусе создавался некий силуэт, очень похожий на человека, а то, что это силуэт Нади, сыграл тот факт, что старик говорил о ней, поэтому я ее тоже увидел. Но теперь не увидел, видимо, мой научный мозг был довольно устойчив к таким вещам. Именно сейчас мне стало искренне жаль Захара Николаевича: увидев однажды эту иллюзию, побывав в безысходной ситуации и увидев «дочь», у него появился смысл жить. Настолько несчастный человек, что даже меня, человека, который пережил много операций и опасных заболеваний, дрогнул перед его внутренним стержнем. — Вы ее видели? — спросил старик так, словно он ее больше сам не увидит. Оно и понятно, жить ему ведь осталось совсем немного. — Да. Захар Николаевич. Видел, — я посмотрел на старую куклу, а она, будто по приказу самой Насти, чтобы отец ее понял, что час его пришел, ее голова упала на дорожку и откатилась по направление к бугру, а опилки высыпались ему под ноги. — Это хорошо. Стало быть, иду я к Наденьке. Спасибо тебе, добрый человек, — улыбнулся старил, положив то что осталось от куклы, на пенек, встал и медленно, хромая, пошел в сторону домов. Я еще долго смотрел ему вслед, а когда он исчез с моего поля зрения, я тихо вздохнул. — Прощайте, Захар Николаевич, — именно сейчас я мог с ним попрощаться, возможно, на следующий день он уже никогда не выйдет из своего дома. Снова вздохнув, я встал с пенька и посмотрел на ошметок куклы, который внешне выглядел очень жутко, не как нынешние игрушки. «М-да… Любили же дети подобное раньше…», — подумал я, а после, когда наконец солнце спряталось за лес, я пошел домой. Но у меня почему-то появилось такое ощущение, что воздух стал каким-то… Тяжелым.