ломай

время липкими мазками краски ложится на кожу и неспетыми нотами хаоса виснет в душном летнем воздухе токио; от жары не спрятаться и не убежать, не спасает ни ледяной кофе, ни кондиционеры в торговом центре, куда они с акито иногда ходят в обед. сейчас в комнате тоже жарко, но совершенно не из-за погоды: дождь, хлещущий по стеклу косыми ударами, удачно перекрывает другие. щёку жжёт, а дышать становится тяжело. –...что. это. такое. - лучше бы он кричал, лучше бы бил посуду или вещи, чем вот так вот унизительно держал сына - мерзко, отвратительно, страшно - за волосы и едва ли не в лицо тыкал собственным смартфоном с видео их выступления с "ifuudoudou". интересно, что он ожидал услышать? – песня. - неправильный ответ железистым привкусом оседает на языке, и, если честно, тойя не совсем представляет, как идти завтра в школу, потому что, по ощущениям, одна сторона лица у него уже больше другой. рука, на несколько секунд отпустившая разноцветные пряди, тянет за них ещё сильнее, вынуждая запрокинуть голову и в глаза посмотреть отцу. – песня? - от холодного, презрительного и до невозможности показного удивления хочется втянуть голову в плечи или хотя бы отвести взгляд, но рука не позволяет. - это ты называешь песней? да это разврат сплошной! "да, я знаю" так и не срывается с губ, и тойя, лишившись удерживающей его в вертикальном положении чужой силы, неуклюже валится на пол, больно стукнувшись локтем. пока отец заводит свою обычную шарманку а-ля растрачивание тойиного таланта, тот пытается превозмочь явно нервную дрожь и подняться на ноги, но ему не позволяют; к старой, извечной мысли "как же меня достал твой подростковый бунт" примешивается новая, связанная именно с услышанной песней - "а что, если тебе всё то, что ты получаешь за непослушание, нравится?". отец почти никогда не бил его так – словно аояги-младший был больной чумой крысой, и даже прикасаться к нему было противно; интересно, будет ли этот синяк напоминать след от ботинка? шлюха. грязь в мыслях и на языке. заслужил. только это и заслужил. обычно на этом всё заканчивалось - отец, выплеснув накопившуюся желчь, уходил, одарив сына напоследок взглядом из разряда "ты - пустое место", а тойя вставал, ковылял к себе в комнату и отчаянно следующие несколько дней делал вид, что у него всё-всё хорошо и вообще ничего не болит. обычно - не значит всегда, потому что он переходит на их группу и, конечно же, не обходится без акито. самое слабое звено. и никакого потенциала. и он тянет тебя на дно. и вообще, может, вы и не друзья вовсе? и это ещё более стыдно и больно - настолько, что вышибает воздух из лёгких, а рёбра перестают на мгновение причинять хоть какие-то неудобства; – он умел так: распотрошить, вывернуть наизнанку, рассмотреть и обесценить каждый уголок чужой души так, что, как бы ты ни был убеждён в своей правоте и уверен в собственных силах прежде, ты всё равно начнёшь сомневаться. откуда у кого-то, вроде тебя, может взяться собственное мнение? смешной. глупый. маленький. жалкий. тойя сбегает, сумев швырнуть куда-то в сторону отца под руку подвернувшийся стул, как был - босиком, в одной только футболке да домашних брюках и даже без телефона; он не сразу понимает, что плачет, потому что ещё в первые же секунды промокает насквозь. –а ну вернись немедленно! да чёрта с два он покажется там в ближайшие несколько часов; тойя ускоряет шаг, скрываясь за одним из поворотов гинзы. ноги сами несут его куда-то, и, как бы аояги не хотел это признавать, он уже знает, куда. акито ведь говорил, что он может приходить, когда угодно? что ему всегда будут рады? да? неожиданно тойя натыкается взглядом на своё отражение в одной из заплывших дождевыми каплями витрин и замирает в подобии ужаса: смертельно перепуганный, заплаканный и промокший, кажется, до самых костей паренёк с уже опухающей щекой и лихорадочно сверкающими глазами не был, ну никак не мог быть тойей. тойю-лучший-ученик-школы, тойю-вечное-спокойствие, тойю-да-мне-вообще-наплевать заменил тойя, выглядящий натурально больным и отвратительным в своей слабости настолько, насколько он в принципе мог бы быть. он окончательно останавливается и, в последний раз посмотрев в сторону призывно горящего мягким светом знакомого окна, разворачивается и уходит прочь. он не сможет ничего сказать и как-то объясниться. акито не должен видеть его таким. никто не должен. он возвращается домой спустя пару часов бесцельных блужданий, принимает душ и ещё около часа ворочается в постели, пытаясь лечь так, чтобы не болело хотя бы тело; боль душевная останется с ним, наверное, навсегда. утром мать, отстранённо-холодная, как и всегда, вместо завтрака утащит его в свою комнату и - "не вертись", "не моргай", "не чихай", "задержи дыхание" - замажет чем-то его синяки на лице настолько мастерски, что тойя, глядя в зеркало, невольно задумывается о том, сколько раз она также прятала свои. они с отцом ведь никогда не любили друг друга. глупо было полагать, зная её характер, что она терпела молча. как же душит кашель. наверное, лучше надеть ещё и маску, на всякий случай? относительно нормальное начало дня разбивается о призму реальности именно в тот момент, когда тойя вспоминает о тесте по алгебре, к которому совсем не готовился, непосредственно перед началом урока, и не успевает даже мельком пробежаться по параграфу. да, он хорошо знает эту тему, и вопросы попались до обидного лёгкие, дающие возможность до конца занятия проверять чужие работы, но неприятный осадочек всё-таки остаётся и проявляется уже к началу следующего урока звенящей головной болью. литература. они должны были выучить стихотворение. о, чёрт. здесь не получится выехать также. их учитель, достаточно пожилая и даже в какой-то степени суровая женщина, выглядит слегка удивлённой, когда после её "кто-нибудь хочет ответить сам?" тойя не поднимает привычно руку. да, он не готов, а потому ужасно волнуется, когда они внезапно пересекаются взглядами, и чуть мотает головой, чувствуя, как его накрывает почему-то головокружением. отец же не мог ударить его настолько сильно? ладно. даже если и мог, то вряд ли это что-то изменит. "сейчас она вызовет меня, и я получу отрицательную оценку в её личном списке, а потом, на основании этого, она завалит меня на семестровом экзамене, что пошатнёт моё место в рейтинге". - думает с отстранённым ужасом парень, глядя на то, как она раскрывает тетрадь... и снова заходится в приступе сухого, раздирающего кашля. ...и начинает спрашивать с другого конца. подождите, что? – прошу прощения, сузуки-сенсей, - практически хрипит тойя, удивляясь звукам собственного голоса, когда его попросили задержаться. - подобного больше не повториться. я... – неважно себя чувствуешь, аояги-кун? - вскидывает брови та и делает немыслимое: касается тыльной стороной руки его лба. - боже, да ты буквально горишь! тойя молится всем известным ему богам, чтобы женщина списала его попытку отшатнуться от поднятой руки за болезненную слабость. а потом она запускает его перешептывающихся одноклассников обратно в кабинет и, причитая о неспособности современной молодёжи позаботиться о себе, тащит его в медпункт, несмотря на "я нормально себя чувствую" и "мне нужно на занятия"; и всё бы ничего, если бы не... акито. ну конечно. как тойя мог забыть, что его класс буквально находится в этом крыле. и взгляд шинономе ему очень не нравится. –...я и подумала, мол, как так: аояги-кун и не готов к уроку; никогда такого ведь не было. а он просто с температурой под сорок в школу пришёл! - восклицает учитель достаточно громко, чтобы рыжий, попрощавшись с друзьями, присоединился к их своеобразной процессии. – здравствуйте, сузуки-сенсей. - вежливо здоровается акито, а тойя чувствует, как душа падает в пятки. хорошо, что маска скрывает подрагивающие губы. - аояги-кун что-то натворил? – здравствуй, здравствуй, шинономе-кун. и не стыдно тебе такое говорить? - они сворачивают ещё раз, и наконец подходят к коридору, в конце которого находится медпункт. - разве не видишь, какой он бледный? я понимаю, что поход к врачу - недешёвое удовольствие, но не похоже, чтобы семья аояги хоть сколько-нибудь бедствовала. что за тяга к знаниям такая, что перекрывает... она, наверное, могла бы вечность распинаться на эту тему, если бы тойю вновь не накрыло слабостью настолько сильной, что пришлось опереться на стену, лишь бы не упасть; рёбра неприятно заныли, в горле опять защекотало и, как бы аояги не старался, он всё-таки вновь закашлялся, едва ли не складываясь пополам. от поддерживающих и бесконечно тёплых рук акито на его плечах становится откровенно тошно - он ведь не заслужил такого мерзкого слабака, как тойя, среди своих друзей. как же ужасно это, наверное, выглядит со стороны. – и как же, интересно, - тянет шинономе, когда первый испуг проходит, а тойя вновь может идти, - он умудрился так сильно простыть? – попал... под дождь, вот и всё. - бросает урывисто любитель погулять под ливнем и внезапно понимает, что вырыл сам себе могилу: тучи набежали уже поздно вечером, практически ночью, когда у него не было причин выходить на улицу. и, судя по недоброму прищуру акито, он начинает что-то подозревать. остаток учебного дня проходит, словно в тумане: да, выданное лекарство вскоре подействовало, сняв температуру, но оно никак не уменьшило головную боль и уж тем более не убрало кашель, неизменно сопровождающийся попытками мира перевернуться с ног на голову. из-за этого он собирается медленнее обычного. из-за этого у акито легко получается его перехватить. – значит, ты ни с того ни с сего решил прогуляться ночью под дождём? - как бы невзначай роняет шинономе, едва ли не силой отбирая у тойи его сумку с книгами и закидывая её на плечо к его собственной. так, словно бы ему не противно, так, словно возиться с ним, как с ребёнком, ему совсем не в тягость. - мог бы хоть меня с собой позвать. – я не хочу это обсуждать. - спокойно, пусть и тише обычного, говорит аояги, и младший горестно вздыхает. - надеюсь, ты не собираешься меня провожать? – какой ты, однако, догадливый. послушай, тойя, ты не можешь... – акито. они замолкают. доходят до тойиного дома - нет, это не дом, он не может быть таким; пожалуйста, пожалуйста, я не хочу туда возвращаться. он забирает рюкзак. прощается, успешно подавляя порыв просто обнять акито и не отпускать никуда. и заходит внутрь, неслышно прикрыв за собой дверь. а утром ему становится только хуже - температура отказывается сбиваться, кашель удушающе хватает за горло, раздирает худыми костлявыми пальцами грудину и буквально выворачивает наизнанку, - и врача вызвать всё-таки приходится. ему опять холодно, больно и страшно, а от чужого осуждения и презрения больше никуда не спрятаться. отец забирает у него телефон. мать пересиливает себя и сама заносит ему материалы, которые приносят со школы; не пускает к нему даже тсукасу, с которым они дружат семьями уже очень и очень давно, что уж говорить об ан, кохане и акито. когда он более-менее набирается сил для того, чтобы держать спину прямо, на руках опять появляются следы линейки. никто из их группы никак не комментирует тот факт, что почти две недели тойя просидел взаперти: они помогают вспомнить связки, которые они разбирали раньше, ан перепевает вместе с ним те места песни, в которых у тойи из раза в раз не получается попасть в одну и ту же ноту, кохане заклеивает разбитые костяшки забавными пластырями, щебеча про то, что ей при болезни очень помогло молоко с мёдом, а акито.. просто смотрит. изучает. подтверждает какую-то собственную теорию. запоминает. неудивительно, что, вкупе со слабостью после болезни, тойя постоянно спотыкается. даже ан, вконец устав от подобного, делает шинономе шуточное замечание, мягко пожурив его за такое давление. следующую неделю тойя почти не появляется дома, навёрстывая упущенное. он приходит на репетиции самым первым, затылком чувствуя осуждающий взгляд главного любителя переработок в их команде, а уходит последним, игнорируя его же. он занимается даже во сне, из раза в раз прячась по разным уголкам их секая и отрабатывая те связки, которые вызывают больше всего проблем. он, в конце-концов, иногда прогуливается с акито, потому что "хэй, свежий воздух полезен для того, чтобы побыстрее встать на ноги; ан, как ты можешь быть против?" - и вот это уже отдельная история. потому что что-то меняется. нет, акито остаётся таким же: громким, местами бестактным, ярким, солнечным и безбожно красивым - настолько, что каждая его искренняя улыбка отпечатывается на внутренней стороне век, а собственные губы сразу чуть растягиваются в ответном жесте; иногда ему даже стыдно за то, что он сам не умеет улыбаться также открыто, но шинономе, кажется, хватает и того, что тойя правда пытается ради него. меняется что-то внутри тойи, и от этих мыслей становится страшно, потому что это неправильно. неправильно так залипать на его глаза, нос, волосы, руки и губы неправильно так открыто тянуться за объятиями, из раза в раз жертвуя порядком на голове неправильно хотеть, чтобы акито всегда был только с ним неправильно, что ему перестаёт хватать акито даже тогда, когда они находятся рядом тойя не знает, что с ним происходит и почему; это что-то тёмное, непривычное и незнакомое, новое настолько, что от этой щекотки под рёбрами хочется только сбежать - но сбежать не получается, как бы он ни старался, потому что акито всегда его находит, смеётся, растрёпывая волосы, и смотрит так понимающе, так по-доброму, что уходить не хочется вообще. однако и принять не получается тоже, потому что он буквально не понимает, что принимать (будь проклята та изоляция, в которой он жил, и неумение выражать собственные эмоции), и это жрёт его изнутри, ломает и выворачивает настолько, что даже думать связно иногда не получается от осознания собственной никчёмности. поэтому аояги допускает ошибку, позволяя акито из раза в раз провожать его до дома. конечно, отцу это не понравится. конечно, "не понравится" его будет ощущаться громко и больно. это второй их крупный скандал с момента, как тот задался целью разобрать на атомы и раскритиковать каждую песню их группы, и, наверное, всё-таки куда более пугающий, чем первый. – вот, значит, как. - встречает его издевательский холод откуда-то сверху едва ли не с порога, и воздушный шарик счастья имени акито, поселившийся в животе, с оглушительным звуком лопается. - что, скоро приведёшь избранника знакомиться с семьёй? – не понимаю, о чём Вы. - спокойно и действительно не понимая отвечает тойя, начиная подниматься к себе в комнату. - мы с акито - просто друзья. – не смей мне врать! - и отец делает шаг навстречу. оказывается, всё это время он стоял у конца лестницы, и сейчас возвышался над сыном во всех возможных смыслах; плохо дело, он ведь может... - ты таскаешься за ним, как дворовая псина без намёка на собственное достоинство, тратишь время, ресурсы - о, я более чем уверен, что ты уже спустил на него кругленькую сумму, пытаясь хоть как-то заставить его остаться с тобой подольше. что, неужели он настолько хорошо тебя трахает, что ты.... – прекрати! - тойя буквально взбегает по оставшимся ступеням, оказываясь практически на уровне отца, и со злости ("потому что это он прав, а ты не хочешь этого признавать, - шепчет противный голосок внутри. - потому что тебе нравится акито, ты влюблён в него, и ты это знаешь") пихает его в грудь. пусть бьёт его, заставляет играть часами, не признаёт, кричит, но не смеет очернять подобной грязью светлый едва ли не до святости образ единственного близкого ему человека. - прекрати говорить такие мерзкие вещи! ты, старый, больной эгоист, думающий только... он теряет фразу, задохнувшись от уже ставшего родным страха, потому что от силы, с которой отец отвесил ему очередную пощёчину, он теряет равновесие; пытается, правда пытается его поймать, но нога нащупывает под собой лишь пустоту, и тойя, неловко взмахнув руками в безрезультатной попытке зацепиться хоть за что-то, всё-таки падает, кубарем скатываясь вниз по лестнице. у него болит, кажется, всё без исключения, а перед глазами пляшут цветные пятна. нужно встать и опять уйти, акито ведь недалеко, он.. руки дрожат настолько, что не могут выдержать вес его собственного тела. он ведь говорил, что... кажется, он слышал, как отец сказал "значит, я выбью из тебя эту дурь, раз ты не можешь говорить нормально"? утром всё повторяется настолько точно, что тойе в очередной раз становится мерзко; сегодня, однако, всё идёт не так с самого начала: мать не может нормально нанести какой-то крем, едва не выкалывает аояги кистью глаз и в итоге просто прогоняет его прочь - и не то чтобы парень хотел ей перечить. да, она била слабее отца, но её ногти, которые женщина каждый раз делала в перерывах между собственными концертами, вполне способны были неплохо так расцарапать. логично, что в этот раз скрыть следы получается намного хуже; сказывается ещё и тот факт, что тойе почему-то больно дышать - не то от боли, не то от осознания того, что ему предстоит сделать. впрочем, если он будет достаточно осторожен, ничто не сможет ему помешать. – я ухожу из группы, ан. - говорит тойя, встав так, чтобы девушка ну никак не смогла увидеть наиболее пострадавшую сторону его лица. - я очевидно тяну вас вниз, потому что не могу полноценно выкладываться на тренировках и вечно болею.

"ты хоть понимаешь, насколько много у нашей фамилии влияния в сфере музыки, а, тойя?"

– прости, кохане, я, очевидно, не самый хороший друг.

"я могу уничтожить всю вашу "группу", задавить в зачатке, сделать так, чтобы её отовсюду гнали взашей"

– да, акито-сан, на этот раз я ухожу навсегда. тебе лучше перестать за мной таскаться.

"неужели ты настолько их не любишь, что готов поставить своё глупое сопротивление выше их мечты?"

– тойя, да прекрати ты уже врать! - вдруг кричит акито ему вслед, и всё на мгновение замирает, позволяя шинономе его догнать. - это из-за твоей семьи, да? он что-то тебе сделал? "он ведь не может знать наверняка, - бьётся паникой в висках. - я ничего не говорил и не показывал, как он догадался?" когда тойя оборачивается, на его лице - то же холодное презрение, которое он часто видел в глазах отца. прости меня, солнце, если сможешь; но так будет лучше для вас всех. – а с чего ты взял, что вы не могли просто мне наскучить? - сейчас воистину аояги издевательски вздёргивает бровь, совершенно внезапно понимая, куда лучше ударить. - с чего ты взял, что я не врал вам? что хоть что-то было настоящим? или твоя глупая влюблённость закрыла тебе глаза? и, да, он попал точно в цель: акито, поддерживающий, помогающий и веселящий; акито, искренне добрый только с ним, с тойей; акито, научивший его буквально всему хорошему, что тойя сейчас знает; акито, которого он любит уже бог весть сколько, выглядит сейчас так, как будто аояги воткнул ему в самое сердце кинжал и провернул несколько раз. правильно, кохай, вот так; лучше ты будешь ненавидеть меня, чем пострадаешь сам. почему же тогда так больно? – ты ведь опять врёшь. - говорит шинономе неожиданно уверенно и делает пару шагов ему навстречу, кажется, и вправду считая, что тойя мог позволить себя обмануть. - у нас ведь всё было хорошо, тебе тоже это нравилось, я же видел, ты даже хотел поцеловать меня тогда, ты... – я показывал тебе только то, что ты хотел видеть, глупый. - напускает в голос специально показного сочувствия аояги, и боль, простелившая грудь, оказывается как нельзя кстати: гримаса, на секунду промелькнувшая на его лице, совпала с очередной попыткой шинономе подойти. - в память о том, что тебе нравилась сама идея взаимности, сделай одолжение: забудь обо мне. прощай, солнце, прощай. и с тем, как рушится доверие акито, падает и весь мир, крошевом разбивая тойину связь с секаем. – начнём с основ: фа диез минор; что угодно из того, что помнишь. – да, отец. на его руках опять поселятся следы ударов, но подчинение сгладит основные углы. через месяц тойя даст свой первый сольный концерт, а потом будет по-детски плакать в подушку, потому что среди зрителей он точно видел три знакомые макушки и знает, что акито смотрел на него.