Как в новой сказке.

- Князь. Андрей закрыл глаза, довольно жмурясь, и втянул носом сладкий запах полевых цветов. Теплый летний ветер шептал ему ласковые сказки, ноги тонули в мягкой зелени молодой травы, а голова уютно упокоилась на сенной подстилке. Где-то слева шуршала галечником река, справа вдалеке шумел, качаясь, светлый лес. В облаках пели ласточки и стрижи. Его плеча касались, нежно разминая кожу, чьи-то аккуратные ладошки. - Князь! Андрей дернул головой и перевернулся на другой бок. Трава на мгновение стала жестким кирпичом, а птицы – кормовыми свиньями. Едко пахнуло навозом. Пальцы больно сдавили плечо. - Князь, блин, ё-моё! Его тряхнуло так, что клацнула нижняя челюсть, зубы сошлись друг на друге, а следом – разъехались врозь. Раздраженный и злой, Андрей резко дернулся, поднимаясь и – подспудно – очнулся от мирного сна. Никакого поля, никаких ласточек. Только ветхий, покинутый даже владельцем сарайчик деревенского свинопаса, грустный пучок соломы, комбикорм, наспех затертый речной глиной кирпич и.. Горшок. Князь сел, потирая глаза, выстонал несколько ругательных слов и, уперши локти в колени, посмотрел на горемыку. Долго мучить зенки не пришлось, с Горшком очевидно было что-то не так. То есть, к перекошенной морде и хрен пойми как торчащим волосам он привык, конечно, но сегодня в примечательных чертах Миши обнаружилось нечто совершенно новое. Белки его глаз светились в темноте. Не зрачки, как у псины бесовской, а все пространство вокруг них. Два дождями побитых дымчатых семафора, в которые кто-то, по глупости своей или незнанию, ткнул очень грязным, очень длинным пальцем. Миха выглядел плачевно, и Князь насторожился. - Че ты.. че ты опять учинил, Горшок? Горшок, успокоившись тем, что он в своем болоте больше не один, опустился на корточки, выпучил семафоры и торжественно изрек: - Ты не поверишь, Андрюха.. Тут-то Князь и осознал, что дело плохо. Он шлепнул Горшка тыльной стороной руки по плечу и поманил его к себе. Недоуменно сморщив нос, Миха подался ближе. Андрей извлек из нагрудного кармана его рубахи последнюю самокрутку, вдумчиво её раскурил и, скрывшись в облаке сизого дыма, кивнул. - Ну, валяй. - Короче, - начал Миха издалека, - встал я пару часов назад, блин, и прижало мне поссать. Князь сморгнул в ответ на выжидающий взгляд и выгнул бровь, когда молчание затянулось, - мне настолько коротко не надо, Мих. Давай по существу, а? - Ага. Ну, значит, я чтобы рядом не журчать, пошел за сарай туда.. ну, к дому. Горшок насторожился, ожидая выговора за это («Мы же договорились! Ночуем здесь, а с петухами – тихо валим. Нам чужое внимание ни к чему, Горшок, у нас работа есть»), но, похоже, Князь не удивился. Он только затянулся поглубже, а Миха, ощутив безнаказанность, воспрял духом. - Ага-а, блин. Ну, значит, поссал я и смотрю, ё-моё, стоит кадка. Дерево как дерево, темное и смоляное, блин, а в ней вода – что в источнике горном, Андрюха, понимаешь, да? Чисто слеза. Ну, я че. Я и пригубил. Сладкая.. не вышепчешь. Ну я и думаю, надо Князю притащить, понимаешь, да? О тебе, блин, всё.. взял там ковшик рядом, черпанул.. Лицо Михи вдруг потемнело, а Князь, до этого усиленно жевавший самокрутку, поостыл. Что бы ни случилось, кончилось оно хреново. - Так. - Да ё-моё.. – Горшок почесал затылок в растерянности и пожал плечами, - отражение мое.. блин.. короче, смотрю: в ковше башка моя плавает. Там.. сопли кровяные наружу, понимаешь, да, шеи нет нихрена. Глаза закатились, из ушей пузыри идут. Зрелище, Андрюха, то еще. Не из приятных. Я думаю: «че ты, ваще охренела, что ли?» - ну, про воду. И вылил все.. из ковша сначала, а потом.. резкий я бываю, Андрюха, когда шутки такие над благородными артистами учиняют, ну и.. ебанул сапогом. Князь прочертил короткий пепельный след по кирпичному полу, задавил окурок подошвой, скрестил пальцы рук, что безвольно болтались промеж колен и негромко уточнил, - по кадке ебанул, Горшок? Сапогом? - Ну, а че она, ё-моё, на самом деле.. Миха вздохнул, понимая, что сам виноват.. в чем бы то ни было, и скукожился под пристальным взглядом Андрея: - Да я знаю, че ты, Князь.. рысью смотришь, блин. - Лопнула? – спросил тот, философски даже, совсем не зло. И не пытаясь даже вдумываться в смысл сказанного Горшком. Какая еще, к черту, рысь?.. - В мелкую труху, ё-моё, как не было, - сознался Горшок. Потом он вдруг всплеснул руками, а его глаза загорелись огнем нездорового восторга, - и вся вода, слышь, Андрюха, испарилась нахрен. Как не было ее, понимаешь, да? Туманом – да еще красным, блин, - по ногам. И все. Так что ниче я тебе не принес. Но.. дело-то не в этом, на самом деле. Мне теперь.. пить охота, Андрюх. Князь застонал протяжно и обреченно, закинул руки за голову и рухнул обратно в остатки сенного настила, - мавкины сиськи.. так попей, Горшок, меня-то зачем будить? Миха навис над ним черной тенью. Он сощурил свои блестящие в слабом солнечном свете (сарай действительно был худеньким, здесь и там сквозь щели в доске внутрь пробирались настырные лучи) глаза, и даже руки на груди сложил. - Ты че, Андрюх.. правда думаешь, что я бы тебя ради этой фигни растолкал чуть свет? - Да, - сказал Князь, упрямо держа глаза закрытыми. От скорости и простоты его ответа Миха даже опешил (и, совсем чуть-чуть, приуныл). - Да ну тебя, блин! Андрей крепко зажмурился и отвернул лицо: по щекам забарабанили холодные мелкие капли. Решив, что это Горшок разуверился в их дружбе и его, Князя, поддержке, он рискнул подглядеть - и тут же сел, рывком, не заботясь больше о своем комфорте. Или спине. Или шее. Или душевном равновесии. Горшок тряс над ним пустой флягой. Их флягой, из-под воды. - Ты что, упырь подколодный.. – начал Андрей, и от голоса его Михе сделалось очень не по себе. Он протянул в свою защиту веское: «э-э..» - и отступил назад, - ..всю нашу воду выжрал? - Да я ж говорю тебе!.. – Горшок замахал руками и сделал серьезное лицо. Оно, впрочем, и близко не сравнялось с княжеским – его глаза потемнели, становясь черно-синими, словно грозовая туча, а изо рта, казалось, вот-вот хлынет ядовитый туман. - Мы с тобой хрен знает где, Горшок, - шипел Князь, надвигаясь на Миху с неотвратимостью растревоженного шатуна, - дождя нет и не будет, река осталась позади, а до ближайшей деревни.. – он втянул воздух сквозь зубы (получился художественный свист) и сжал руки в кулаки. - Да ты ж.. ты ж суть не уловил, ё-моё, Андрюх! – Миха тряхнул флягой, будто хотел отвлечь на нее внимание Князя, но получил совершенно противоположный эффект. Выцедив: «щас ты, собака сутулая, словишь», - Андрей бросился на него и повалил несчастного Миху на землю. Тот, лишившись последнего воздуха в груди, болезненно охнул и смешно взбрыкнул ногами. Князь схватил его за мятый и невесть почему стоячий воротник полосатой рубахи. Схватил – и встряхнул. - Князь, да я, правда.. пью, блин, пью, а во рту сухо, ё-моё, как с похмелуги страшной.. я даже не заметил, что все вылил – будто песка нажрался, ё-моё.. – снова попытался оправдаться Горшок, и вдруг, замер. В его взгляде промелькнуло что-то такое, отчего не по себе стало даже Андрею. «Горшок?» - позвал тот неуверенно и даже не понял, как оказался прижатым к земле. Миха возвышался над ним жутковатой взлохмаченной тенью, его пальцы стальными браслетами сомкнулись на княжеских запястьях, а ноги плотно сжали бока. Князь понял, что не может пошевелиться, и даже если захочет – не скинет Миху с себя. На его шею, прямо в сбившийся вырез цветастой рубахи, снова капнуло, но теперь - совсем не вода. Это были Горшковские слюни. Андрей со странной смесью паники и ледяного спокойствия смотрел, как редко дышаший Миха в буквальном смысле истекает слюной, глядя на него и не шевелясь. Если бы Князю пришлось отвечать, что он почувствовал в тот момент, даже великий стихоплет из Леса не нашел бы верных слов; по крайней мере, не сразу. Горшок никогда раньше не смотрел на него с таким.. лютым голодом в каждой черточке, в каждой крошечной тени лица. Андрею показалось, что если он двинется, если напомнит замершему Михе о себе – тот его сожрет, причем, буквально. Горшок дышал сквозь приоткрытые губы, и Князю казалось, что он видит в темном провале его рта настоящие пёсьи клыки. Что при отсутствии передних зубов выглядело как минимум.. интригующе. Андрей почувствовал, как бегут по спине (но не вверх, а вниз) мелкие приятные мурашки, как теплеет живот и сбивается дыхание. Почувствовал – и решил, что горшковское общество очень плохо на него влияет. Стараясь не делать лишних телодвижений, Князь быстро облизнул губы и позвал охрипшим низким голосом: - Мих. Ну хрен с ней, с водой. Найдем еще. К его вящему удивлению, Горшок отозвался. Его голос, обычно ломкий и звучный, прозвучал необычайно вкрадчиво и гладко, словно бархатом да шелком обернул. - Андрюх, - почти промурлыкал Миха, отчего все внутри Андрея свернулось змеиным клубком: живым, но ядовитым и колким, - ты чуешь?.. Чуешь?.. Ё-моё. Как сладко пахнет вокруг? Андрей. Андрюша. Он совершенно не обращал внимания на то, что его слюна продолжает течь по бороде. Горшок, кажется, вообще забыл обо всем на свете, и видел только Андрея; его красное лицо, влажные пухлые губы и жаром преисподней опаленные уши. Серьга в одном из них теперь казалась Мише особенно яркой. Он склонился к Андрею ближе – будто они не играли прежде в подобные игры, ей богу, - ткнулся носом в его щеку и вдохнул. Князь вскинул брови, услышав, как рычит от голода его живот. И не только живот – сам Горшок рычал ничуть не тише, но как-то мягче, что ли. Очень довольно. - Мих, - снова попытался Князь. Миша чуть заметно, но резко дернул головой, будто гнуса спугнуть пытался, и повел своим длинным носом вниз, к Андреевской шее, не прекращая глубоко и жадно дышать. Андрею понадобилось слишком много времени, чтобы понять: Горшок его нюхает. Он не может напиться водой, он кинулся на Князя, когда тот был очень зол, и теперь говорит, что всюду «вкусно пахнет». А еще его глаза по-прежнему сверкают в темноте. - Ё-моё, Горшок.. да ты и правда упырь, - пробормотал Андрей, но Миха его не услышал. Он окончательно уткнулся носом и губами в его шею, вдыхая так глубоко и редко, что Князю стало очень не по себе. Это было щекотно, жарко и неправильно. А еще – приятно. Вместо ответа, Миха медленно раскрыл свою клыкастую пасть и вдавил теплый скользкий язык в его шею, у самого плеча. Князь вздрогнул. Руки в Михиной хватке быстро сжались в кулаки. В желудке похолодело, а в мозгу отчетливо прояснилось: «он правда хочет меня сожрать». А Князю это, как бы, и не вперлось никуда, в общий жизненный путь не уложилось. Прогнувшись в спине так сильно, что грудью впечатался в Мишин подбородок, Князь подтянул к себе колени и очень ощутимо лягнул ими куда-то в горшковский пах. Потом извинится, дело житейское. Миха сдавленно замычал, посмотрел на Андрея с нечитаемым укором в глазах и как-то совершенно лениво завалился на кирпичи. Он пару раз сморгнул, зевнул так широко, что щелкнули суставы и, собака такая, без единого слова захрапел. За стенами сарая, где-то очень далеко, заливались криком первые петухи. Князь сел, потирая облизанную шею, подобрался к Михе чуть ближе и тронул его за плечо. Горшок не отозвался. Андрей рухнул на него сверху, уставился пустым взглядом в прохудившийся потолок и зычно, искренне спросил: - Мшистый хер Лешего, ну почему опять я? А поскольку даже сам Князь не знал, от кого ждет ответа, никаких откровений свыше он так и не получил. Зато обзавелся целым ворохом проблем. Во-первых, ему пришлось искать в сарае брезентуху – чтобы накрыть Горшка и спрятать его от вездесущих солнечных лучей. Во-вторых, он пошел искать обломки проклятой кадки, но, как водится, нашел ровным счетом нихрена. В-третьих, перебирая длинные щепы, что терялись и путались в траве, он нос к носу столкнулся с тем самым свинопасом, чей сарай стал им с Михой временным убежищем от дождя. Мужик посмотрел на Князя, тот – на него. Потом мужик стал богаче на шесть медяков, А Князь – злее на добрую треть. Зато свинопас поделился с ним водой и даже самокруткой. Оба они теперь сидели на старом, плесенью поеденном крыльце, курили горький смолистый табак и смотрели куда-то вдаль. Андрей – представляя как душит Горшка во всех возможных позах и подробностях, мужик – перебирая меж кривыми пальцами его медяки. - В кадку, говоришь, полез.. вот же горемыка, - свинопас поскреб горло длинными грязными ногтями и тряхнул немытой головой, - я эту кадку сам склепал из, слышь меня? Старых досок каких-то. Шел третьего дня мимо леса, смотрю: лежит такая здоровенная груда камней. Булыжники прямо, как если б.. да бес его знает. Если б дом здоровенный обрушить или эту.. башню даже. Слышь меня? Андрей слышал. И новости ему совершенно не нравились. По спине пробежал холодок, он горько усмехнулся и спросил: - Это не там ли, где Колдун свою Башню отстроил? Вдоль реки? Мужик нахмурил густые брови, а потом его глаза наполнились ужасом и стали такими большими, что едва не выкатились из орбит. Он схватился руками за голову и взвыл, - вот я болван дурацкий.. слышь меня? Совсем из ума выжил с этой синькой проклятущей.. а думал еще, дурак, мол какая доска крепкая, на сарай её пустить хотел, да не допер. На кадку хватило, а дальше – я ж и не вспомнил.. слышь меня, чубатый? Князь выгнул бровь, повернувшись к нему, и с изумлением обнаружил на крыльце возле себя свои же медные монеты. Мужик перекрестился, в буквальном смысле отполз подальше – на коленях, строго к гостю головой – и пробубнил напоследок: - Чур меня, чур. Забери свои деньги, слышь, путник? Всё. Не надо мне больше, завязал я. Другу своему отдашь, а кадка та.. черт с ней, с проклятой. Не жил хорошо – да нехрен было начинать. Чтоб завтра утром духу вашего здесь не было, слышь меня? Слышь? Я старосту приведу, пусть спалит нахрен это место. К Настасье переберусь. К Настасьюшке моей, - он подорвался на ноги с прытью, которой Князь не ожидал от человека его мятого вида и возраста, а после – усвистал в направлении запада, так, что пыль за ним не сразу осела. «В церковь, небось» - решил Князь. Глядишь, хоть одному благому делу Башня Колдуна послужит. Впрочем, в то, что мужик накидается сперепугу, Андрей верил куда охотнее. Затушив самокрутку о сырые доски, он сунул бычок за ухо, закрыл глаза и поднял голову к небу. Вся его надежда упиралась в то, что проклятые доски свою магию без Колдуна продержат недолго. Земля у Леса жирная, прожорливая: что не даст – то отберет. Где уж тут черной магии жить да быть. Забросил Андрей в рот пару ломтей сухого мяса, запил вновь обретенной водой и вернулся в сарай. Брезентуха по имени Горшок мирно сопела и вздымалась над остатками сена. Князь пристроился к ней сбоку, сложил руки на груди, опустил голову и задремал. До самого вечера никто его не дергал, не будил, не отвлекал и ни во что ни разу не втянул. «Непривычно даже» - подумал Андрей. Взгляд светлых глаз невольно скользнул по брезенту. Солнце практически село, и Князь решил, что пора. Он откинул край плотной ткани, и едва успел заметить бледную Михину руку, когда та вцепилась в его запястье и настырно потянула свою добычу к себе. Андрей мог бы упираться- правда мог, но он выспался, был совершенно трезв и хорошо соображал, а потому – залез под брезентуху к Горшку и накрыл их обоих душной темнотой. Сумерки принесли с собой прохладу, старый сарайчик справлялся с холодом плохо, а здесь, возле Михи, было жарко и хорошо. Он, правда, дышал что твой бешеный пес, и руки его не знали покоя, но когда с Горшком вообще было иначе? - Мих, - позвал Андрей темноту, - ты как, Мих? Темнота в ответ заворчала невнятно, обхватила Князя мягкими плетьми-руками и вдавила со всей возможной любовью в горячую узкую грудь. Андрей шумно вздохнул, нащупал в этой черноте лохматую Мишину самость, и ткнулся своим лбом – в его. Холодный, влажный и – господи, прости – толоконный. - Давай, Миш, - сказал Андрей. Голос его звучал спокойно и ласково, - я знаю, ты мне зла не причинишь. Выбесишь – да. Доведешь – это к бабке не ходи. Но не обидишь. Иначе нахрена бы мы вместе терлись, а? Миха в его руках вздрогнул и затих. Его сухие губы слепо ткнулись в Андрюхину челюсть. - Вот и я думаю. Мы с тобой столько говна расхлебали, Горшок. Что нам еще ложечка? В этот раз он не испугался, когда Михины ладони сжали его бока и придавили к полу невиданной силой. Сам он теперь обнимал Горшка за шею, лежал, откинув голову назад, и терпеливо ждал. Миха вжался носом в его щеку и прихватил губами теплую кожу. Опустился к челюсти и почти прикусил – но совсем не сжал зубы, проследовал ниже. Его жаркое дыхание обожгло горло, язык широко мазнул влагой по кадыку и спустился левее, поднялся выше. Андрей закатил глаза и тихо выдохнул, когда Мишины губы сомкнулись вокруг его серьги, а язык приласкал кожу. Князь притянул Миху ближе к себе и вздрогнул, когда его ладони двинулись с места. Забрались под рубаху, большие пальцы пересчитали ребра, огладили соски. Андрей почувствовал, что подкатило. Не возбуждение, которым был пропитан каждый их – губы в губы – отчаянный вдох, а глупая нежность, с которой пальцы погружаются в космы и гладят их, утешая беспокойный ум. «Мы разберемся, Мих. Ты, главное, держись». Андрей не заметил, когда Горшок сместился вниз, а его клыки проткнули кожу. Резкая боль, давление в плече, и – ничего. Ничего плохого, только жар, щекотка оттого, что жидкое, густое течет по шее вниз, под спину, и – Мишины руки. Ласкают, гладят, тянут на себя. Андрей чувствовал чужое возбуждение как собственное. Он раскинул ноги в стороны, чтобы Горшок устроился между ними, дал ему расправиться с ширинкой и крупно задрожал. Тело ослабело, мысли – загустели словно мёд. Когда Миша вошел в него, Андрей только жарко выдохнул и подался сам навстречу глубоким, медленным толчкам. Миха был больше обычного, и он был везде. Князь потерялся в нем, вплавился и растаял, отдавая ему все, что может. Он вскидывал бедра, его ноги скользили по соломе, но Горшок хватал их под коленями и ставил на место. Голова начала кружиться, а шея – болеть. - Хватит, - попросил Андрей, задыхаясь. От духоты, от счастья на глаза навернулись слезы, и он никогда не сумел бы объяснить, почему. Миша услышал его – когда было иначе? Скользнул языком, губами по следам своих зубов, и вошел внутрь особенно глубоко. Снова укусил – и снова отстранился. Андрей кончил, и перестал слышать, видеть, осязать мир вокруг себя. Он не понял, когда Горшок отбросил брезентуху и вздернул его на свои бедра. Когда пересел на колени и подхватил его под задницу, когда вскинул в первый раз, входя так сильно и глубоко, что дышать стало тяжко, и когда – в последний. Когда Миха кончил сам, прижимая к себе совершенно безвольное Князево тело, бормоча ему на ухо слова вечной преданности и любви. Андрей знал их наизусть, они брались из его собственной головы. Миша взял его еще раз – стоило открыть глаза, удостоить ободряющим кивком. И Князь не знал, что делать, когда Горшок перевернул его на живот, навалился сверху и вошел снова. Тяжелый, горячий, Андрей не мог даже пошевелиться – не то, чтобы он хотел. Широкая, надежная ладонь на его животе – держит. Длинные, ласковые пальцы на его горле – гладят. Влажные, тонкие губы у его уха – шепчут. Миха.. Миша Горшок – он повсюду, он любит. Андрей проснулся на удивление рано. Хлопнул себя по шее, прогоняя комара, и запоздало понял, что зуд на коже – вовсе не его заслуга. Он сел, ожидая нащупать пальцами корку стылой крови, но шея была чистой, а сам он – заботливо укутан брезентухой. Его штаны лежали рядом, влажные и плохо стиранные, а вот Горшка под боком не наблюдалось. Князь оставил вещи лежать, где лежали, устало поглядел в сторону двери и увидел Михину спину. Красивую, хоть и не широкую. Крепкую, хоть и не мускулистую. Надежную, хоть и сутулую. Андрей сел рядом с ним на полосатую рубаху, закурил протянутую самокрутку (свою же, из-за уха), и сказал, прямо глядя на полную, еще яркую Луну. - Завтра двинем дальше. Горшок кивнул. Его длинные пальцы скользнули по руке Князя, отнимая у него самокрутку, а тот заскучал по этому чувству быстрее, чем оно истлело на ветру. - Ты за воду.. прости, Андрюх. На самом деле, - хрипло и низко проговорил Миха. Андрей посмотрел на него, приметил острые пёсьи клыки и кивнул. - Отработаешь, Мих. Чует моя жопа, отработаешь еще.