Обещали дождь

      Ганина не любит гром. Когда на небе появляются тучи, громоздкие и тëмные, ей кажется, что вся тяжесть небосвода вот-вот обрушится на неё: размажет на асфальте, как мелкое насекомое. Ганина не любит дождь. От дождей у неё болит голова. В своей квартире, небольшой, в две комнаты, она не может найти себе место, где бы пасмурная погода не нашла еë и не отомстила за все прегрешения, свойственные слабому человеку.       Ганина прикрывает глаза, собирая упавшие ярко-красные яблоки размером с детский кулачок. Эта яблоня никогда не отличалась крупным урожаем, а в эту осень женщина собирает с земли почти ягоды. Яблоки пахнут землëй и сладостью. Руки от них липкие и грязные, но Ганина мягко и нежно, как младенца, кладёт худой урожай корзину. Не её вина, что дерево начало погибать. Не еë вина, что вся еë жизнь — как это дерево.       У женщины начались мигрени. «Сезонные», как сказал врач. Ганина часами лежит в кровати, сил встать практически не осталось — сразу кружится голова, сразу в самое темя словно бьют молотком, аккуратно заколачивая в умную голову женщины гвозди. За окном гремит гром, начинается дождь. Ганина, несмотря на свою интеллигентность и воспитанность, проклинает всё и вся.       Когда Ганина говорит на испанском, её речь напоминает щебет птиц. Она вся миниатюрная, в туфельках на низком каблучке и быстрыми движениями. С выпрямленной, статной спиной, как будто всë своё детство женщина провела у балетного станка. Ганина ходит быстро. Когда женщина в гневе — так же быстро говорит, неважно, на каком языке — бегло и грозно. Как и ненавистный ею гром, она готова прогреметь на нерадивых учеников, но в последний момент дёргает себя внутри за ниточки и смягчает тон.       В лингвистике Ганиной нет равных. Сама женщина от этого факта упорно отказывается, однако где-то глубоко внутри гордится этим. Языками она управляет ловко изящно. Дикция и произношение отточены, как па звонконогой балерины в Большом. Или же как оружие убийцы. Идеального произношения Ганина требует и от других. Как будто бы вместе с каждым искажённым звуком внутри женщины рвётся один из сосудов кровеносной системы! Как будто бы неисправность речевого аппарата учеников — нестерпимая боль, колышки, которые ей вколачивают в тощую спину каждый день.       Ганина не пьёт и не плачет. Ганина вообще, кроме обязанностей перед учениками, ничего не чувствует.       Женщина чётко делит составляющие жизни на «чёрные» и «белые». Она с точностью знает, что хорошо, а что плохо. Она ничего не боится и верит в судьбу. Только в одном Ганина просчиталась — слабость к женщинам, которую она относила к «чёрному», тёмной стороне её жизни, плавно перетекла в «белое», что наполняет существование не только житейским смыслом, но и некой сладостью, ощущением чего-то щекочущего на кончике языка и горячего между чресел.       Они все, как одна. Все до тошноты похожи: ни на один десяток младше Ганиной и уж куда краше. Ганина их всех превосходит только интеллектом и воспитанием, хотя ни в одном из факторов женщина не может быть уверена до конца. Разве за одну ночь можно до костей узнать человека, до его самых знойных фантазий и солёных невзгод? Вот и Ганина никогда не знала, что скрывает та или иная девица. За щедрое вознаграждение они готовы обнажить тело, но не душу. — О, а вы в школе работаете, да? — нетрезвая девушка с интересом смотрит на коллекцию учебников, плотно составленных на пыльной полке шкафа. — В университете, — поправляет Ганина. — Вы студентка?       Девушка дважды, дважды тупо, моргает крашенными ресницами и наконец отвечает: — Да, студентка. — Какой курс, факультет? — Третий, юрфак, — красавица медлит.        Ганина не верит ни единому слову.       Когда очередная собеседница уходит, женщина обессиленно падает в кресло. Её тонкие руки, почти как у мёртвой, покоятся на подлокотниках, и всё же не как у мёртвой: они тёплые, с множеством веснушек на одной стороне, и совершенно бледные на другой. Сколько раз эти самые руки касались молодых тел? Сколько раз эти самые руки переворачивали страницы старых учебников, проживших вдвое больше Ганиной?       Под топот дождя Ганина понимает: пичкать себя неизвестными девушками, когда в сердце бьётся совершенно другая — не вариант. Все эти модельные красотки, меняющиеся, как кадры старого синематографа, не сравнятся с кудрявой, склонной к полноте, Анной. Один взгляд диких, почти звериных, карих глаз, лёгкое, как летний ветерок, прикосновение холодной кожи, и Ганина готова душу продать, лишь бы эта девчонка была рядом. Желательно, навсегда.       От тоскливых мыслей и одиночества Ганину отрывает звук телефона.       «Добрый вечер, Елена Александровна. В прошлый раз вы не вернули мне учебник. Мы можем где-нибудь встретиться, чтобы вы мне его отдали?».       Пальцы лихорадочно трясутся, пока женщина печатает ответ. Плохое зрение, некая нервозность поведения заставляет женщину нажимать не те буквы, пропускать знаки препинания. Ганину это злит. Её злит сам факт быстро развивающейся науки, где уже нет места обычным звонкам и бумажной почте. Где нет места и самой Ганиной. Однако ненависть к технологическому прогрессу не мешает женщине закончить сообщение. Конечно, Елена Александровна вернёт учебник. Конечно, Елена Александровна с превеликим удовольствием предложит место встречи.        Только, милая, верни взамен Елене Александровне её сердце.       «Здравствуй, Анна. Завтра в Михайловском парке около 14.00 тебе будет удобно?».        «Да, конечно».       Вместо проверки эссе студентов Ганина отправляется утюжить платье.