Тетра-гидро-дрянь

***

Кураж — не самое удачное слово, которым можно описать его состояние сейчас. А вот шок подойдёт куда больше. Рин краснеет, тушуется и мнётся, но всё же убавляет громкость на магнитоле внезапно непослушными пальцами. Сбоку слышится одобрительный смешок, развевающий сомнения — Саэ точно не шутил, когда произнёс это вслух. Рин моргает пару раз для верности, чтобы если что, но снова видит его развязно улыбающийся рот, его угашенные, занесённые белым туманом зрачки и изящную шею всего в полуметре от себя. — Не веришь? — игриво спрашивает Саэ, проводя языком по своей нижней губе. Жест такой безобразно-пошлый, что Рину резко хочется наброситься и исцеловать, стирая свой рот и его дёсна до крови, но он вовремя обрывает этот порыв, потому что не сейчас. Сейчас надо мысленно проклясть тетрагидроканнабинол и отвернуться, чтобы прытко просканировать ночную парковку на предмет наличия случайных зрителей, которые могут увидеть их непотребства — люди слишком любопытные и тупые, чтобы смириться с подобным. Их феерическая правильность — та ещё лажа, но чего уж там, Рин и сам рискует схватить инфаркт или вовсе превратиться в скуренные бошки из-за того, что Саэ бывает таким приставуче-сексуальным. К счастью, на залитом электрическим светом асфальте не обнаруживается никого, кто посмел бы повернуть голову к стёклам их тачки. За исключением лишних глаз видеорегистраторов, разумеется. Рин глядит на них с таким убийственно-враждебным выражением лица, что линзы в камерах должны как минимум лопнуть от страха. Но в принципе — даже если его задумка не сработает и они останутся на месте, — это не такая уж и важная проблема — медная макушка Саэ вряд ли сунется выше приборной панели. Он, кажется, тоже просекает это, невзирая на количество дури в крови — чуткий слух улавливает шуршание ремня безопасности и ритмичный стук подошв по днищу тачки. Рин вздыхает, и на бёдрах, окаменевших до состояния стынущей лавы, сразу тяжелеет от фиксирующего давления чужих ладоней. — Рин, — распрямившись в локтях, горячо выдыхает Саэ в шею. — Я клянусь, я хочу тебе отсосать, Рин. Собственное имя вкупе с прикосновением длинных пальцев сквозь одежду оплавляет нервные окончания. Прохладный кончик языка облизывает основание шеи и беззаботно поднимается выше. Рин медленно выдыхает, прикрывает глаза и замирает, по привычке боясь спугнуть. Саэ, тем временем, придавливает ногу ещё основательнее, как бы случайно задевая член, и исцеловывает ярёмную вену до мурашек по плечам. Он выглядит довольным, таким, каким становится после хорошего отдыха или медитации, и даже не отвешивает ни единой колколсти, что само по себе является редкостью. Да, это здорово и всё такое, и Рин вроде готов к подобному повороту событий, но всё же не совсем. Характерный сладковато-травяной запах забивает ноздри, путая и без того замешанное в ничто сознание. Рука Саэ ведёт вверх по ноге, поднимая за собой блаженную дрожь, и останавливается у основания бедра. Рин жмурится, потому что, блять, эта точка соприкосновения находится слишком близко от недвусмысленной эрекции, но слишком далеко от всякого зравомыслия. Впрочем, если отринуть все нравственности и прочую херь, утративший связь с миром Рин не очень-то против. — Эй, неженка, ты боишься? — раздается оглушительный шёпот уже откуда-то снизу. Слюна во рту густеет, язык отсыхает, лишая возможности говорить, оттого Рин лишь отрицательно мотает чёлкой и украдкой опускает глаза к источнику голоса. В надувшейся груди тикает таймер, отсчитывающий секунды до срыва, и Саэ только усугубляет тем, что мягко бодается виском под рёбра, гоняя статическое электричество по своим спутанным медным прядям. Под кожу пробиваются тончайшие проводки, и Рина начинает потряхивать по наитию, будто бы током действительно бьёт именно его. Шумное дыхание Саэ ласкает слух и оседает на коже испариной, трепет перед их близостью мажет похлеще джоинтов, и Рин торопливо роняет руки на руль, сжимая трясущиеся пальцы до невыносимого зуда в костяшках. — Не перегибай, — просит он, натирая обод взмокшими ладонями. — Боишься, что сорвёшься? — фыркает Саэ. Рин мычит глухое «нет» под череду его кусачих поцелуев через футболку, но отрицательное мычание оборачивается положительным всхлипом, и это — полный, тотальный провал. — Врёшь, — моментально обличает Саэ, выглядывая на него размазанным взглядом исподлобья. Ага, он вновь читает Рина, как инструкцию по применению, и он прекрасно знает, что Рин плохо контролирует себя, но пряжка уже звенит, цепка ремня на животе резко ослабевает, и не поддаваться становится всё труднее. По сетчатке расходится пелена из растущего возбуждения, Рин безуспешно старается сморгнуть её и обескураженно открывает рот, замечая то, как ласково Саэ трётся щекой о живот и успокаивающе трогает стыки швов на внутренней стороне бедра. — Рин, хватит жаться, — уговаривающе шелестит он, скребясь ногтём по штанине. Вот всегда так. Саэ вечно говорит с подоплёкой, но конкретно в эту интонацию вкладывается столько скрытого смысла, что коленки послушно раздвигаются в стороны, упираясь в дверь и коробку передач. Рин слегка нахмуривается — неприятно. Ладно, ради Саэ потерпеть можно. Ради Саэ всё, что угодно. — Хоть здесь ты не лажаешь, — беззлобно комментирует тот перед тем, как поднять острым носом низ футболки и щекотно заскользить вверх по гладкой коже. Кончик чуть прохладный, в отличие от бурлящей крови в венах Рина, который нервно дёргает кадыком и хрустит суставами, не зная, куда деть свой стыд от желания разодрать одежду Саэ и вытрахать его до оглушительных стонов, от которых ещё долго будет звенеть в ушах. Зубы терзают рот, ногти хаотично тарабанят по рулю, но внизу наконец-то вжикает ширинка. Рина прошибает её треском насквозь, а Саэ наваливается грудью на подлокотник и порывисто вжимается ртом прямо в пах. Ох, Рин хорошо чувствует его губы. Рин чувствует их и членом, и яйцами, и чёрт возьми. Чёртвозьмичёртвозьмичёртвозьми. Внутри что-то ломается. Рин ахает, плывёт и обмякает, соскальзывая ладонью на шелковистый загривок, и плавно приподнимает бёдра, показывая, насколько ему хочется. То есть очень сильно. Так сильно, что яйца болят, а ноги ощутимо потряхивает. Но попытка взять инициативу не срабатывает — Саэ не менее ощутимо напрягает шею, выпуская невидимые шипы. — Не наглей, — шипит. Непробиваемый. Чистое зло и разврат в одном флаконе. Рин отдёргивает ладонь, снова забрасывая её на руль, и оставляет всякие попытки рыпнуться. Он правда складывает полномочия, но Саэ всё равно вдавливает его в сиденье, продолжая ездить языком по члену сквозь трусы, заставляя извиваться и страдальчески сопеть. Мучение какое-то — Рину горячо, Рина крутит и выворачивает от Саэ в его ногах и от собственного сердцебиения. Рину кажется, что на них палит вся окрестность, несмотря на уверенность в том, что машина надёжно скрывает их с трёх сторон из четырёх. Саэ с шумом причмокивает, часто-часто дыша в лобок, и протаскивает язык по всей длине, надавливая на взбухшие вены. Слюна просачивается к мошонке и стекает в промежность, Рин осязает её, грызёт рот изнутри и еле придушивает рвущийся наружу скулёж. Нехватка должного внимания начинает колошматить тело буквально через несколько секунд — настроение рядом с Саэ скачет, как давление в газовом баллоне над костром. Макушка в отчаянии бьётся о подголовник, по глазам бьёт режущий свет с фонарных столбов. Пальцы вновь зарываются в медные пряди до корней, упрашивая и умоляя, а из горла вырывается хриплый стон: — Саэ, пожалуйста. — Пожалуйста что? — весело переспрашивает тот, дразняще припадая ртом к натёртой головке. — Просто пожалуйста, — с нажимом цедит Рин, вскидывая тяжёлый от возбуждения взгляд к низкому потолку. Аппетиты с шифровкой в виде многократного «пожалуйста» растут, собираясь на голосовых связках липкими хрипами. Свинцовый обвес внизу живота не даёт покоя, поэтому Рин даже не понимает, как опускает спинку и протискивается руками к белью, рывком стягивая его вместе с джинсами. Пульсирующий член мокро шлёпается о живот, резинка впивается в яйца. Саэ слегка отстраняется и артистично приподнимает бровь на такое самоуправство. — И как это понимать? — с кивком вопрошает он, вскидывая плавающий взгляд к зардевшему лицу Рина. — Как-нибудь понимать, — вспыхнув от смятения пуще прежнего, огрызается тот. Рин чувствует себя раздавленным, обезоруженным и униженным под прицелом расширенных до упора зрачков, но дрожащая рука в третий раз ложится на колючий загривок, слегка надавливая. Коленка молотит воздух, а Саэ, кажется, начинает смешить сама ситуация. — О, да ты сейчас взорвёшься, — щурится он, ловко выпутываясь из слабой хватки. Растрёпанные медные волосы стекают патокой по плавным контурам скул. Рин подрывается вперёд, подхватывает отдельные пряди, лихорадочно заправляя их за уши, и обнимает бледное лицо ладонями. — Пожалуйста, Саэ, я хочу, — ещё раз просит он, указывая глазами вниз. Пальцы исступлённо наглаживают бархатистые щёки, Саэ прослеживает направление зрачков Рина, расслабленно шурша грудной клеткой по подлокотнику. — Хочешь что? — Минет, блять, — пыхает ртом Рин, прячась от стыда за чёлкой. — Почему я вообще должен озвучивать это? Саэ, слышно, глухо хихикает, примирительно подбиваясь под ладонь затылком, и резко опускает шею вниз, обнимая головку тёплыми губами. Сердце детонирует, отдавая в яйца, и Рин вздрагивает, судорожно хватая загустевший воздух ртом. Все лишние мысли обращаются в пепел — остаётся только Саэ с его нежными щеками, в которые упирается чувствительная головка, Саэ с его ребристым нёбом и блядски тесным горлом, в которое хочется долбиться так быстро и рьяно, что потемнеет в глазах. Пряжка ремня гремит, Рин шипит сквозь зубы, суматошно елозит задом по сиденью, руками — по шее, плечам и волосам, незаметно подмахивая Саэ навстречу. В тёмном салоне пахнет уже не травкой, а сексом, и искушение спустить всё в его рот перекрывает всё прочее — Рин ускоряет темп до предела, жадно впитывая вид на жидкие слюни вперемешку со своей смазкой, стекающие по подбородку Саэ. Рыжие ресницы дрожат, сетка из лопнувших капилляров набирает в яркости, ведь у Саэ слезятся глаза, но он всё равно берёт до конца — да блять, о чём речь, он во всём лучший, — и трётся носом о жёсткий лобковый волос, двигаясь в заданном темпе. Спина потеет, по виску градом катится соль, вены на предплечьях проступают сквозь кожу, но Рину плевать — он наслаждается, следит за каждым движением Саэ, за каждым его хрипом и вдохом, и внутреннее ликует, когда тот незаметно заползает ладонью под живот. Щёлкает кнопка, Саэ прикрывает глаза, и набухшие от трения губы обхватывают член покрепче, принимаясь скользить вдоль всей длины в разы прерывистее и грубее. Да, вот так. Рин поглаживает его затылок, прижимается подбородком к ключицам и голодно облизывается, концентрируясь на том, как хорошо, как правильно и глубоко Саэ принимает его в себя. Неважно, опыт ли это — в конце-концов, они спят ещё со старших классов, — или ударившая в мозг тетра-гидро-дрянь, нет, реально неважно. Куда важнее то, что Саэ потный, горячий, растрёпанный, несравненно-красивый под светом фонарей и необъятно любимый. Рин так обожает его, так боготворит, что задыхается и больше не может лгать самому себе в том, что жёсткий горловой минет гораздо приятнее, когда тебя изначально доводят до белого каления. Саэ двигает головой всё отрывистее, качая локтём на периферии, пуская отголоски сердцебиения по гландам, а Рин хватается за его слипшиеся волосы, потому что вот-вот кончит. Кажется, тетрагидроканнабинол стоит поблагодарить за то, что Саэ не сдерживает голос, отпуская рваные стоны в его пах. А ещё за то, что он крайне недвусмысленно дёргает кадыком, когда Рин рефлекторно поджимает ноги, вдавливая Саэ в себя, и выплёскивается ему в глотку со сдавленным рыком.

***

Дурман спадает с Саэ так же быстро, как накатил — по-крайней мере, с его подсознания, — а краснеющий до кончиков ушей Рин сто раз успевает пожалеть, что слетел с катушек в процессе. — Да ты не неженка, а долбоеб, — раздаётся одновременно со щелчком потолочной лампы. Слова Саэ дают невидимую оплеуху, отпечатываясь новым диагнозом где-то на подкорке. Рин пыхает носом и отпускает голову пониже, открывая клапан на упаковке влажных салфеток. Наверное, стоило отказать себе в удовольствии и спустить на живот, думает он, виновато выглядывая на Саэ, поправляющего волосы перед салонным зеркалом. — Ты должен мне новые штаны, — брезгливо кривится тот, уворачиваясь от протянутых пальцев Рина с зажатой в них салфеткой: — И нового младшего брата, который не будет портить мне пищеварение.