Мы сами строим правду, мы сами ломаем идеалы,

             Весь мир был таким крошечным и неаккуратным, напичканный мобилками, трескотней, безобразным переплетением вселенных. У людей глаза, как у мух, инопланетяне мандариновые и классные.        Майлс всегда так думал, и такой жизнь казалась прикольнее. Еще до заварушки с мультивселенной и всех спайди-штуковин. Весь Бруклин тогда был таким зеркальным и ярким, дышащим сквозь зубы, как гигантское доброе чудовище. Высотки светили панорамами из его глаз, машины весело мигали из ноздрей, он смотрел, дышал, но не двигался — высоченная статуя из мусора и детства.       Так что — спайдерменство все испортило. Доброе чудовище пооткусывало ему фаланги. Вот так.       Майлс выдал смехотворный набор «сукаблятьнахуй» и влетел в витрину лопатками. Стекло посыпалось за шиворот, тачка за углом перепуганно завопила, пылающая вывеска “Cheeks” уставилась в его перекошенное лицо.       Беги или умри, — сказала. Не прям сказала, но мигнула в лицо и расхохоталась.       Майлс не побежал, но, вроде, не умер, вцепился в трясущиеся колени ногтями. Он походил на вскрытый труп или на подорванный аэропорт, кровь текла по трахее, вздутый язык болтался глубоко в горле. Больно и страшно. И высотки пялились, как неродные. Их равнодушные взгляды, купола и панорамы — блять, это и правда больно.       В горле, видимо, застряло землетрясение. — МайлсМайлсМайлсмайлсмайлсмайлс!       что? Это все квадратные глаза киборгов: они повсюду, они прозрачные, как афера, и глубокие, как метафора. Многоглазый город смотрит и показывает зубы: треугольные, неоновые обрубки. Люди с желтыми лицами, кошки с нефритовыми глазами, лавандовые стены, нож в глотке, дети-утопленники с синими пальцами и красными коленями. Неправильный мир. Материк, прокрученный через инверсию, проведенный через напряжение, перетянутое, переломанное создание — жить здесь было круто. Воистину круто, Майлс бы провел здесь остатки своих крошечных тысячелетий. Если бы его мозги сейчас плавно не стекали бы в водопровод, конечно.       — ??? — задумчиво сказал размазанный по ковролину кофе.       — !!! — подтвердил надтреснутый ночник.       Майлс уткнулся лицом в ладони и замолчал. Окружение не замолчало, но незамедлительно стало тише, недовольно фыркало, как через подушку. Происходило что-то страшное, надвигалось, страшный герой детских страшилок.       Мама не разрешала ему мороженое с тех пор, как он скромил его дворняге. У дворняги были прожженные бока и грустные, человеческие глаза.       Папа всегда пытался казаться строже, чем на деле, он и покупал, и даже разрешал облизывать сахарные пальцы. Наверное, если бы он увидел человекоподобную собаку, то разрешил бы ей жалко ткнуться себе под коленку. Потом она бы спряталась под электрическим навесом плетеных проводов и по-собачьи расплакалась, смотря по-человечески (потому что мир железный и очень уродливый, больше, чем может вынести детская душа).       Майлс очень их любил, если честно. Маму, папу, все человеческое население Нью-Йорка, животное — тоже. Собак с грустными глазами, светящийся ночной Бруклин, яркий, сияющий воздух, запах утра после Рождества (печенье, хвоя, концентрированный сок, невыспавшиеся улицы, замороженные бордюры и переулки); сырный суп и нарезанную полосочками Маргариту; эльфийские уши, лягушачьи галстуки, продленку после школы, расписываться разноцветными фломастерами.       Жизнь была такой здоровской: живой! великолепным звоном в ушах. Головокружение пробивало локти и колени.       Превращение в накаленный чувствами нерв было болезненным и странным, но потом оказалось — он всегда был таким.       Вот так. Люди сами усложняют себе жизнь. Она простая, как умножение на пять. Как кораблик оригами.       Костюм нещадно стягивал ребра, но начинало отпускать. Майлс растерянно завертел головой. Его мозги, оказывается, никуда не текли — это был разлитый терияки. Но за ним, кажется, следили: хорошие спайдер-люди — и, кажется, его хотели расквасить по полу — славный поступок хорошего человека.       Майлс кое-как подобрал развязавшиеся ноги к туловищу и выглянул на улицу. Переулок был нерушимо темный и тихий — страшный в своем молчании. Умный: он таинственно блестел железками, решетками, пластиковыми баками со спрессованным стеклом. Кажется, поджидал, и откусил бы руку по локоть, если бы он туда сунулся.        В маске дышать было невозможно, спертый воздух забивал мозг через дыхание.        Майлс одним нервным движением вскочил, зашатался, как сломанная кошачья марионетка, и так и шагнул в живую темноту. Она сцепилась с обрывками его костюма, лохмотьями свисающего по бокам.       Сказочная Гвен и паучья дружба казались такими невозможными, невозвратными, неосуществимыми — белыми призраками, как откусанные верхушки гор.       Гвен сказала:       — Не лезь, взрослые разговаривают, — и рассмеялась.        Хоби сказал:       — Покоритесь и молитесь, — и не рассмеялся, но его глаза искривились в улыбко-подобии.              Они — Гвен и Хоби — были одинаковыми, сшитыми из несущественности и стекла, неплотной материи, тонкой, как вуаль, и непобедимой, как армия — казалось, их никому не остановить. У Гвен было лицо, как у принцессы, но, по сути, напоминала она просто ободранную кошку, а Хоби просто был. Клевым, типа. Может быть, заплатки из разноцветной джинсы считались или его звенящее лицо, или колонизация Австралии.        У них не было ничего, чего не было бы у Майлса, но они не были Майлсом, и этого хватало.               Он хлюпнул носом и едва не вписался бедром в двадцать первый этаж торгового центра. Нью-Йорк оскорбленно вперился в него своим многоглазием.       Возможно, их всех вообще не было, и Майлс просто разодранное по всей непоколебимости Вселенной существо. Лапки вправо, ушки — влево, кишечник обернут вокруг шеи.       Обидно, конечно.       «Обидно, конечно», — подумал Майлс.       — Обидно! — разрыдались отражения из луже-океанов.       — Обидно, — прошептала кривая луна.       — Обидно-о, — заскулила европейская улочка, затерявшаяся среди стекла.        Все эти странные ребята были более близкими, чем кошачья принцесса Гвен и просто-клевый Хоби. Хоть они и хватали Майлса за сморщенный костюм: возможно, потому что было страшно, а, возможно, хотели шлифануть об асфальт. Черт их знает.        Вдалеке показались недружелюбные зрачки Бруклина и мир снова сузился настолько, что вместился бы в музыкальную шкатулку. Майлс побрякал сломанными веб-шутерами, пролетел через пешеходный мост, через белесые деревья, зубастый забор, забегаловку с чехардой негорящих букв.        Школа! направо, направо, налево, чуть-чуть вверх — тут можно срезать — направо, кривая диагональ —        дом встретил молчанием, а организм, походу, решил его доконать. Он споткнулся, не обернувшись, чуть не рухнул на кровать, дыхалка скакала вверх-вниз, барабаня по грудной клетке.       Он расстелился на ковре, судорожно убаюкивая разодранную в мясо щеку. Было так тепло и тяжело, будто он проваливался в тесто, будто его зомбированный мозг безнадежно левитировал в желейном пространстве (с костлявыми рыбами и чьей-то кривой челюстью).       — Майлс, ты здесь?        Мама уставилась на него сверху вниз, ее глаза горели, как крошечные бриллиантовые пуговки. Мам, — проскулил Майлс, смазывая сопли и кровь о рукав.       — Майлс?        Правда в том, что он совсем не был уверен, что он — Майлс.