С семенами одуванчика

Раны затягивались неприлично долго: покрывались твердой корочкой, которую без наблюдений монахинь подковыривали коротко стриженными ногтями, пуская змеится по коже алую кровь, точно такую же горячую, как и любимые глаза; зудели невыносимо, до жалкого скулежа и тихого завывания и гноились, напоминая о черни собственной души. Кэйа никогда не сможет простить себя. Не сможет и Дилюк. Хотя не то чтобы Альберих надеялся на это, оглядывая посеревший мир пустым глазом, не скрытым под плотной тканью повязки, на которую он так привычно давит пальцами, словно пытается выколоть себе едва уцелевший глаз. Пронзительный фантомный вскрик Феникса отдается в голове резкой болью, вынуждая редкие волоски на теле встать дыбом, а по смуглой коже пустить россыпь мурашек — он мёрзнет. Собственный Глаз Бога мерцает в темноте, то затухая, то с новой силой освещая комнату ненавистным сиянием, открывая вид на поломанные вещи и полный хаос из разорванных простыней и подушек — всего лишь минутная слабость. Он не просил себя спасать, но у Царицы были иные планы. Тяжёлый вздох срывается с губ густым облачком пара. На стенах и канделябрах трещит морозом иней, покрывая комод, зеркало и фоторамки, с которых на него насмешливо смотрят двое юношей, один из которых — он сам. Так себя чувствует Кэйа, когда под натиском крио стихии глухо трескается стекло, перечеркивая улыбающееся смуглое лицо уродливой паутинкой трещин, зато Дилюка не трогает: только мажет робко по вихрям алых прядей, лижет почти любовно бледную щеку, и огибает осторожно, словно боясь коснуться. Ему холодно. Мороз колет кончики пальцев поддрагивающих рук. От него синеют искривленные губы, стучат зубы, слипаются густые ресницы и жжёт покрасневшие щеки, отчего кожу на них неприятно стягивает. Он словно превращается в холодную скульптуру — толкни, и она разобьётся о пол мириадами осколков, и как не старайся — все равно не собирешь и не склеишь. Точно также и доверительные отношения с Дилюком. Уголок губ дергается: приподнимается в намеке на улыбку, но сразу же опускается ещё сильнее, чем прежде, стоит Альбериху вспомнить о нём. Хотя, не то чтобы о Дилюке можно было забыть... Его тепло ещё ощущается солнечным касанием на коже, яркой улыбкой и согревающим смехом, таким, какого нет ни у кого в Мондштадте или жарком Сумеру — Кэйа знает, помнит из детства, уверяясь в том, что Дилюк и сам как солнышко, которое по его вине заволокло чёрными, грозовыми тучами. Альберих сильнее кутается в махровый плед, оглядывает ледяную комнату усталым взглядом, больше не мигающим озорством и вспыхнувшей шальной идеей радости. У него нет сил даже на то, чтобы лечь на кровать. Неизменно остаётся в неудобном кресле, где согнутые в коленях ноги отекают до противных коликах в стопах и икрах, но так даже лучше, так хорошо. Он заслужил гораздо более изощрённых пыток и смерти, но почему-то Дилюк не дал ему ни того, ни другого. Кэйа вздрагивает, смеётся приглушённо и хрипло, чувствуя жжение в глазах, а затем сам себе кивает. Ну конечно, Дилюк не стал бы прибегать к братоубийству. Он хороший мальчик, добрый... Рагнвиндр вовсе не жалеет, что поднял на него меч, а остановил его лишь потому, что так надо — это его долг, не любовь или привязанность, просто кодекс чести не позволяет добивать раненного и безоружного. А он, глупый, надеялся... Тешил в груди эту искорку, потухающую также, как и обгоревшие кусты виноградника, что зацепило огненным крылом птицы, почему-то он запомнил это очень ярко и детально. Кувшин с водой взрывается под натиском крио, лопается как новогодняя игрушка, которые Кэйа любил вешать с братом на ёлку зимой, согреваясь под теплым пледом, который сейчас, почему-то, совершенно не греет — износился? Альберих плотнее кутается, так и не проронив и слезинки. Не дозволено. Не положено таким как он. Нигде не написано, что "последней надежде" можно плакать. Да и зачем? Дилюка это не вернёт, а Крепус не восстанет из мертвых. Бессмысленно и глупо. На самом же деле — непозволительная роскошь. Хочется спать. Глаз слипается, тянет в желанное забытие, из которого его определенно точно вытянет знакомый силуэт и голос, искаженный злобой и непримиримой яростью "сражайся!". А Кэйа сражаться не хочет. У него только одна мысль в голове и та не о прощение, только робкое: «Пожалуйста, не умирай», повторяющееся как виниловая пластинка. А разве же Дилюк услышит? Если только ветер донесет до него эту просьбу, да разве же сможет? Кэйа напрягается. Его взгляд словно чуть оттаивает, смягчаясь и теплея надеждой. А ведь действительно сможет, верно? Ноги не слушаются, подгибаются, предательски роняя уставшее тело на пол и Альберих глухо стонет, ощущая резь в боку и липкую кровь — тоже холодную. Дурацкий кувшин и осколки... Но разве же могут они остановить безумца, что бросается из комнаты вниз, прочь из дома, к ночной прохладе, минуя всех стражников, спящих на своем посту. Туда, к ненавистному Барбатосу, расскинувшему доверительно свои широкие, неживые ладони. Он едва помнит как в холодном бреду срывает бережно семена одуванчиков на клумбах, прячет их непослушными пальцами в карманах брюк, и ползет вверх по статуе, срывая ногти в кровь, и с тем же успехом едва не срываясь вниз на холод брусчатки. Юноша не задумывается ни на секунду: подтягивает тяжёлое тело, карабкаясь так, словно от этого зависит его жизнь, словно это что-то может изменить, но... Какая разница, когда за его плечами лишь обрубки подпаленных крыльев, обугленные и кажется, ещё кровоточащие. Кэйа просто хочет сказать то, что не успел, перебитый яростным рёвом брата. До зуда в груди мечтает прошептать слова извинения и глупые благословения безопасного пути. Просьбу вернуться... Спящий Мондштадт встречает его прохладным ветерком, тихими улочками и не горящими в домах-близнецах светом. Светлеющее небо стелиться над ним полотном с намеком на звёзды и первым росчерком багрянца, пока Альберих воровато оглядывается по сторонам, выуживает трясущимися руками семена одуванчиков, смотрит на них с пару секунд и... шепчет. Не обращает внимание на горячие капли, падающие на семена, с каким-то трепетом и надеждой во взгляде протягивает руки, точно также как и сам Барбатос, на чьих ладонях сидит, ссутулившись, и с восторгом, щемящим сердце наблюдает за тем, как уносит его послание резкий порыв ветра, поднимая их высоко в небо, куда-то далеко, где возможно сейчас бредёт озлобленной ищейкой дорогой Кэйе человек, и Альберих провожает их жадным взглядом, задирая голову, чтобы в следующую секунду замереть... ... найдя тепло в рассвете.