Сюда надо в августе, когда звёзды падают

— Да тебе вообще наплевать на меня, только о работе и думаешь! — Мать судорожно трясёт указательным пальцем с нарощенным ногтем в опасной близости от чужого лица. — Если бы я не думал о работе, у нас бы не было всего того, что есть сейчас. Да я забочусь о вас и впахиваю как проклятый, в то время как ты беззаботно прохлаждаешься за бокалом вина. — Отец хватает бутылку с пожелтевшей этикеткой за горлышко и приподнимает над головой матери, а после ставит на стол с громким стуком, словно пытаясь её разбить. — Как ты смеешь так говорить?! Ты невыносим, просто невыноси- Минхо захлопывает тяжёлую входую дверь сихронно со звуком разбившегося стекла. Скорее всего, та самая бутылка с треском разлетелась о стену. Это нормально, это не в первый раз. Мама любит так показывать своё недовольство. Они стали чаще ссориться в последнее время. Если раньше они дулись и прятались по комнатам, то сейчас Минхо думает, что их соседи либо глухие, либо таковыми притворяются. Не слышать столько криков каждый вечер просто невозможно, он никогда в жизни не поверит, что они никому не мешают. Хотя бы потому, что они определенно мешали ему. Минхо ненавидит сидеть дома. Там всегда шумно, постоянно кто-то ругается, с кем-то ссорится, кто-то кричит и что-то разбивает, а потом гробовая тишина. Эта тишина давит на тело и разум, все мысли смешиваются в одну. Я не хочу здесь быть. Минхо зыкрывает дверь ключом и направляется к металлическим дверям лифта, вставляя в уши беспроводные наушники. Конечно, можно было бы послушать музыку, но ему больше по душе аудиокниги. От частого чтения глаза жжёт, гораздо приятнее слушать то, как кто-то спокойно зачитывает тебе вслух. Мама никогда не читала ему книги. Они часто говорят, что их брак держит ребёнок, но Минхо не верит, что хоть кому-то из них он нужен. В случае их развода он останется у бабушки с дедушкой, ни с одним из родителей он точно жить не захочет, да и они настаивать не станут. Не будет необходимости держать рядом сына, он больше не должен быть отговоркой. Кабина со звучным скрипом доезжает до седьмого этажа и, громко дзынькнув, распахивает двери. Минхо проходит внутрь, быстро тыкая на кнопку первого этажа. Сейчас не так темно, можно прогулятся по району. Они не заметят всё равно. Им удобно не замечать, так легче делать вид, что родители из них замечательные. На улице прохладно, футболку легко развевает ветер. Не так важно куда идти, лишь бы подальше от дома. В голове эхом отдаётся женский голос, зачитывающий очередную главу книги из ежедневной подборки. Минхо часто забывает что он слушает и где остановился в прошлый раз, но всегда дослушивает и только потом выбирает другую. Его бабушка практически ничего не видит, и, приезжая в гости, она ставила себе аудиокниги. Мама подарила ей планшет и научила пользоваться голосовым помошником. Минхо почти всегда крутился рядом, так что любовь к литературе ему привила бабушка, рассказывая про классиков золотого и серебряного веков. Он ей благодарен, она всегда была к нему добра. Солнце медленно прячется за крышами многоэтажек, целуя лоб тёплыми лучами. Через час-другой опустятся сумерки и зажгутся фонари, в окнах включат свет, а ближайший ларёк закроется. До этого нужно зайти и купить себе хоть пачку печенья — домой вернутся можно будет к девяти, когда папа будет гнать на машине в ближайший мотель, а мама сидеть у подруги, оплакивая четырнадцать лет жизни, скомканных неудачным браком и ребёнком сверху. Нет, это какое-то издевательство. Милая женщина, работающая в этом маленьком магазинчике, ушла раньше, прицепив табличку «Закрыто» на окно. Ужин откладывается. Минхо бродит то перед небольшими многоэтажками, то около частных домов, которые хозяева отказались продавать. Их было не так много, всего штук пятнадцать, и все стояли в одном месте, ближе к окраине. Там обычно либо живут старики, оставшиеся одни, либо дома пустуют, дряхлые и никому не нужные. Почти во всех окнах темно, разве что в одном более-менее ухоженном доме горит свет, а за распахнутыми ставнями копошится чья-то очень маленькая фигура. Наушники противно пищат и голос замолкает. Ну просто прелесть. Решая, что хуже будет только если сейчас его переедет фура, Минхо двигается в сторону светящихся окон, телефон он не зарядил так же, как и несчатсный кейс. Обычно и то, и другое заряжено на сотню и всегда подготовленно к побегу из дома в самый разгар скандала, но в этот раз он решил, что обойдётся и так. Забор около дома выглядит лучше соседних, словно его совсем пару лет назад перекрашивали в ярко-синий цвет. За стёклами видно кружевной тюль, а из верхнего окна, открытого нараспашку, вылезает мальчик с чем-то большим в руках, настолько большим, что у него едва получается устоять на ногах. Как только он просовывает наружу голову, Минхо соображает, что они, скорее всего, ровесники, либо же разница не сильно большая. Мальчик выглядит очень взбудораженным чем-то, словно готов пробежать пару километров в пуховике и без воды. Маленькие ладони крепко сжимают основание потрёпанного, но всё ещё блестящего серебристого телескопа. У Минхо дух захватывает. Тонкие ножки ставят на старую черепицу, и труба переливается в лунном свете. Мальчик настраивает высоту, прислоняется к линзе и стоит неподвижно секунд пять, потом прокручивает винт объектива и снова смотрит в окуляр. Ничего не происходит, и он, злой и недовольный, начинает крутить и выдвигать всё подряд, абсолютно не замечая Минхо, стоящего уже у самого забора. Он уже собирается схватить трубу и позорно сдаться, как вдруг оборачивается и видит кого-то около своего участка. — Ты чего пялишься, бестолочь?! Дел своих больше нет, чего так поздно по улицам разгуливаешь?! — Его голос, звонкий и яркий, словно разносится по всей улице, отчего за соседним домом громким лаем заливается пёс. Минхо даже теряется, на него давно никто не кри- Он что, сейчас назвал его бестолочью? — Тебя где растили, хамло?! Я на улицу выйти не могу что ли?! — Он чувствует, как кровь приливает к голове и уши краснеют от злости. Даже родители не позволяли себе повышать голос на него, чего этот растяпа о себе возомнил? — С телескопом своим для начала разберись, а потом уже на прохожих кричи! — Не твоё дело с чем я разобраться не могу, понял, придурок?! Раз такой умный иди сам разберись! — с этими словами он пихнул ногой блестящую трубу, и она уже чуть было не свалилась с крыши на землю, но Минхо тут же вскрикивает: — Стой, телескопические линзы хрупкие, ты разобьёшь! Мальчик, словно проснувшись, хватает телескоп, и быстро ставит обратно на черепицу. Он недоверчиво смотрит сначала на Минхо, потом на окуляр, линза которого и вправду выглядит тонкой. — А ты что, в них что ли разбираешься? — Он больше не выглядит так злобно настроенным, в глазах словно загорелся интерес, а брови взлетели вверх от удивления. — Может знаешь, что с ним не так? — Фига ты размечтался, минутой назад ты, кажется, меня балбесом называл — Минхо выгибает бровь и складывает руки на груди, приподнимая уголок губ в ухмылке. Не то что бы он как-то специально увлекался этим, просто под руку подвернулась статья в интернете, за ней ещё одна, и ещё, и ещё. На самом деле его часто так утягивает в абсолютно разнообразные темы, от луны до океана и так далее. А похожую модель телескопа их учитель биологии приносил на открытое занятие в предыдущий вторник, упускать возможность посмотреть поближе было бы просто глупо. — Я хочу посмотреть на звёзды. Там где-то папа летает между планетами на во-о-о-от такущей ракете! — Он раскидывает руки в стороны и смотрит вверх, словно готов эту самую ракету ловить в объятия. Внутри Минхо что-то сжимается. — В долгу не останусь, я своё слово держу, не сомневайся! Почему-то, смотря на него сейчас, не хочется уйти, фыркнув что-то напоследок, не хочется нахамить, отказывать, хоть как-то увиливать. По этому Минхо толкает незапертую калитку и обходит достаточно маленький лакированный домик по левому краю, находя там стремянку к крыше, прикрывающей крыльцо. Перекладины под ним противно поскрипывают, и перед каждым шагом кажется, что вся лестница сейчас треснет и с грохотом рухнет вместе с Минхо на каменную дорожку. Но этого не происходит, и вот он уже стоит наверху, оглядывая вид на потрёпанные крыши старых частных домов, из-за которых выглядывают многоэтажки и новостройки. Взгляд скользит с города на мальчика рядом. Его каштановые нестриженные волосы раздувал ветер, цепляя пряди и перекидывая их на другую сторону, а в карих глазах словно отражалось всё звёздное небо. Минхо только спустя пару мгновений замечает протянутую руку. — Я Джисон. Он крепко сжимает его ладонь и коротко дёргает ей пару раз. — Я Минхо.

***

— Подожди, ты просто не снял защитную крышку и хотел выбросить целый телескоп? — Минхо честно пытается не рассмеятся во весь голос, но выходит так себе. — Я его вообще первый раз держу, чего ты тоже! — Где ты вообще отрыл такую старую модель? — Он осматривет трубу, ведя пальцами по гравировке на корпусе. — От прошлых хозяев остался, лежал в одной из коробок. Мама просила их не трогать, но мне было так интересно, — Джисон закатывает глаза и откидывает голову назад. Никакого терпения в этом ребёнке. Минхо подркучивает колёсико, выравнивает трубу и заглядывает в окуляр. Звёзды, обычно кажущиеся мелкой россыпью точек, сейчас сияют крупными искрами, выбивая весь воздух из лёгких. Между ними, обрамлённая сверкающим кольцом, светит луна, окидывая крыши домов слабыми лучами. Минхо старается собрать мысли в кучку и выдавить из себя чуть больше восхищённого вздоха, но выходит так себе. А вокруг снуёт Джисон, иногда заглядывая через чужое плечо, словно что-то сможет так увидеть, и без умолку задаёт вопросы. — Ну что, видишь что-нибудь? Красиво? А планеты видно? Может ты ракету там видишь? Он приближает сильнее? Давай попро- — Так, замолчи и смотри сам. И его просить дважды не нужно, он припадает к окуляру жадно, обхватывая руками трубу и восторженно вскрикивая. Спина согнута, на волосы нитями падает лунный свет, и всё это кажется каким-то волшебным сном, и Минхо словно сейчас проснётся. Закроет глаза, а когда откроет — окажется дома, в своей серой комнате, уставленной бесконечными грамотами за олимпиады и конкурсы, книгами литературных классиков и пустыми ежедневниками, которые родители каждый год упорно дарят сыну на дни рождения. Но глаза распахиваются, и перед носом лишь Джисон крутит трубой в разные стороны, иногда вздыхая оссобено глубоко и чувственно. Он похож на большой комок ощущений, столько всего и сразу в нём чувствуется. — Как луна ярко светит, у меня уже глаза болят! Кошмар, и вот как рядом с ней вообще можно летать, ослепнуть можно, — он поворачивается и с силой трёт глаза, словно это как-то поможет — У папы наверное зрение там попортилось всё уже. — А давно он вообще улетел? Не скучаешь? — Минхо садится на крышу, снизу смотря на Джисона. Ждёт, пока тот проморгается и сядет рядом. — Ну скучаю конечно, не так сильно, всего недели две назад улетел, но полёты ведь долгие, вернётся не скоро, — Он не смотрит ни в глаза, ни в целом в сторону Минхо, его больше интересует звёздное полотно наверху, — Я хочу стать таким же усердным и смелым. — Для этого нужны долгие годы тренировок и обучения, придётся постараться. Одни только подготовки к нагрузкам сколько времени занимают, готов столько ночей не бывать дома? — Да папа вроде особо из дома не уходил никуда. На старую работу ходил, он в офисе работал. Вот как улетел мы переехали сюда, маме в старой квартире не нравилось, она даже плакать стала часто. Тоже скучает наверно, — Джисон укладывает подбородок на колени и снисходительно улыбается, мол, ничего страшного, он её понимает. Внутри Минхо что-то с грохотом ломается. Никакой у Джисона папа не космонавт. Не бороздит он вселенские просторы на серебристой ракете, превозмогая перегрузки. Он либо ушёл из семьи, либо просто ушёл. И Минхо даже не знает что из этого хуже, но смотря на светящегося гордостью, отчаянно верящего в легенду мальчика с телескопом, он думает, что всё и сразу максимально плохо. — Тебе хоть сколько лет? — Минхо тоже поднимает голову и рассматривает мелкие звёздочки над головой. Голова гудит, и мысль, что Джисона обманывают по такой отвратной причине, давит куда-то глубоко в грудь, мешая ровно выдохнуть. — Девять, но в сентябре мне будет десять и осенью я пойду в четвёртый класс! — Он гордо задирает нос и смотрит своими огромными глазами прям за сердце, глубоко внутрь. — А тебе? — Одиннадцать. Двенадцать в конце октября исполнится, я в шестой пойду. — Мне теперь тебя хёном называть? — Тебе теперь извиниться за балбеса. Минхо не задело ни то, что его обозвали, ни то, что с ним продолжают так неформально общаться, но когда Джисон вскакивает и низко кланяется, почти касаясь носом коленей, и наигранно раскаивается, он прыскает в кулак и тихо хохочет, сверкая кошачьими глазами. С ним как-то по-особому хорошо, искренне. Они сидят на крыше ещё какое-то время, обсуждают звёзды, луну и учёбу. Джисон не так давно переехал в этот район и теперь учится в той же школе по прописке. — А до этого ты где учился? — Мы жили в центре, поэтому я ходил в ближайшую гимназию, это просто ад! Он подробно описывает все ужасы жизни гимназиста: неудобная форма с узкими брюками и тугим галстуком, огромная нагрузка, невыполнимые домашние задания и цербер в качестве классного руководителя. И Минхо охотно верит, наслышан от одноклассника, который сам два года назад перешёл из этой самой гимназии. Хотя, возможно, они оба очень преувеличивают — что один, что другой заметно приукрашивают. Джисон, окутанный эмоциями, вскакивает и агрессивно жестикулирует, изображая бессердечных учителей, как вдруг замирает и смотрит за чужое плечо, сияя ещё больше. Минхо оборачивается и видит голубую машину старой модели, освещающую фарами ближайшие деревья и камни на асфальте. Она притормаживает и заезжает между участками, издавая слабый скрипящий звук. Дверца распахивается, и из салона, слегка согнувшись, выходит женщина с собранными волосами и большими пакетами. Будто ошпаренный, Джисон буквально слетает с хлюпенькой лестницы вниз и несётся напролом, на половине пути чуть было не падая лицом в землю. Он раскидывает руки и на всю улицу звонко кричит «Мама!» так, что соседская собака сново негодующее лает. Минхо кое-как сползает с крыши и стоит у крыльца, не зная, куда себя деть. Мама у Джисона не выглядит злой, но ему всё же легче подождать, пока к нему обратятся, может заговорят с ним или спросят что-то. Он тут чужой, лезть вперёд бестактно. — Мам, мам, смотри, это Минхо, он настроил мне телескоп и учится со мной в одной школе, представляешь! А ещё он в звёздах разбирается!

***

В доме пахнет ромашковым чаем и овсяным печеньем, а на подоконнике стоит дряхлое радио, из динамиков которого хрипло доносится глубокий мужской голос, напевающий песню 90-х годов. На кухне спокойно, так тепло и хорошо, что Минхо правда пугается. Он не чувствует себя так в собственном доме, но у чужих, едва ли знакомых людей, ему правда хорошо. Перед ним ставят большую кружку чая с мёдом и печенье в потёртой деревянной конфетнице с узором. Мама Джисона садится напротив, внимательно наблюдая за бегающим взглядом. — Ты чего так поздно один по улице ходил? Далеко живёшь? — Она двигает печенье ближе к Минхо и укладывает руки под подбородок. В её слегка уставших глазах нет ни капли строгости, кажется, что этот человек совсем не умеет сердиться. — Нет, я дойду за минут пятнадцать. Спасибо что пригласили, но я наверное пойду уже, — он только было встаёт из-за стола и кланяется, как вдруг чужие ладони касаются плеч, и его сажают назад. — Ты что, я тебя в такую темень одного не пущу. Пол девятого уже, куда ты собрался? — А нет, может сердится. Даже больше возмущается, но всё же. — Я разложу вещи и мы с Хани тебя до дома подвезём. Она проводит пальцами по ладони Минхо и уходит в прихожую за пакетами, которые вытаскивала из машины. Рядом тут же возникает Джисон, утаскивает печенье и садится на место мамы. — Покажешь мне завтра где школа находится? — Крошки летят мимо подставленной ладони на стол, и он тут же стряхивает их на пол, сверкая огромными глазами. — А ты хочешь со мной завтра увидиться? — Почему нет? Или ты занят? Сердце Минхо волнующе трепещет. Его первый раз кто-то зовёт погулять. Его первый раз кто-то так внимательно слушал. Его первый раз кто-то вообще слушал. Не то что бы Минхо полный изгой в классе — он, скорее, просто скучноват для других ребят. Да и сам он особо их вниманием не грезил, но быть в абсолютном одиночестве каждый день то ещё удовольствие. Аудиокниги хоть как-то скрашивали серые будни, но совсем заменить простое общение они, увы, не могли. Минхо нужно было внимание, но просить кого-то кажется слишком сложным. Однако тут всё иначе. Тут просить никого не нужно. — Нет, я свободен. Мама Джисона появляется в проёме между залом и кухней. — Хани, допивайте и выходите, я пока машину заведу. Его родители точно все нервы себе уже извели. Они выпивают остывший чай залпом, Джисон хватает пару печенек, закидывает их в карман, прикладывая палец к губам, и пулей вылетает с кухни. Минхо остаётся только пойти следом, в последний раз оглядывая фотографии на кухне. На одной из них стоит высокий счастливый мужчина с улыбкой-сердечком и крупной рыбой в руках. Сейчас на улице прохладнее, и луна светит выше, мерцая среди звёзд. Лампа на крыльце, едва освещая ступеньки, скрипит от ветра и раскачивается из стороны в сторону, словно распугивая мотыльков, прицепившихся к свету. Минхо так сильно не хочет домой, в скучную, серую комнату с одним окном. Ему даже в маленькой, старой машине с потёртой обивкой намного легче дышать. За чистым автомобильным стеклом мелькают жёлтые фонари и тонкие стволы недавно посаженных деревьев. В салоне пахнет почти так же, как и в доме, разве что иногда слышится тонкий запах женских духов. Хотя, может быть это от пахучки на зеркале заднего вида. Джисон сидит рядом и протягивает пару стащенных с кухни печенек Минхо, стараясь как можно тише прожевать то, что у него во рту. В ладонях оказываются мягкие, сахарные плюшки с джемом посерединке. Только хотелось надкусить, как их резко подбрасывает на лежачем полицейском, и печенье с громким хрустом раскалывается в руках. — Хани, ты что, опять в машине крошишь? Мы ведь договаривались, забыл? — Пфасти, мам, — у него полный рот печенья и ни капли совести в глазах, только искренность и звёзды. — Тётушка, сейчас направо! — Минхо вскакивает с сиденья так резко, что женщина хватает руль и с силой разворачивает машину вправо, чуть не врезаясь в столб. Мама останавливается, переводя дыхание, а после заливается тёплым, громким смехом, разворачиваясь к мальчикам и, рассматривая их испуганные лица, только ярче хохочет. Джисон подхватывает почти сразу, Минхо же сидит столбом ровно до того момента, как его не тыкают в бок. Смеятся приятно, очень приятно. Они доезжают до подъезда новой, белоснежной многоэтажки без приключений, и плавно тормозят перед тяжёлой дверью. Машина издаёт странный скрип когда двери распахиваются, и все выходят на недавно уложенный асфальт. Минхо готов запрыгнуть в багажник старого голубого фольксвагена и уехать хоть в самое захолустье, лишь бы не возвращаться в квартиру, лишь бы не слышать крики и ругань. Мама Джисона разглядывает здание, проходясь глазами по этажам, и смотрит на Минхо так, словно сама готова забрать с собой куда угодно. Её тёмно-серое платье легко колышется на ветру, каштановые волосы пушатся и выбиваются из причёски, а тонкие морщинки у глаз совсем не старят лицо. Она выглядит нежной и доброй, но очень-очень уставшей. Минхо кланяется чуть ли не до пола, громко благодаря за всё, что для него сделали. На глазах наворачивается слезинка, он правда не хочет уходить. Ему требуются почти физические усилия, чтобы оторвать ноги от земли и дойти до железной двери в подъезд. Сзади слышно, как Джисон громко прощается и кричит, что будет завтра ждать его у дома ближе к обеду. Минхо оборачивается и машет рукой, улыбаясь так по-настоящему уже который раз за вечер.

***

Кабина лифта противно скрипит, когда доезжает до седьмого этажа. В замочную скважину ключ входит не с первого раза, руки слегка дрожат. Минхо сжимает раскрошившееся печенье в ладони и заходит в пустую квартиру.