Снег, что растаял посреди зимы

Эд ненавидит зиму. Пока старший брат и обе сестры радостно высыпают на улицу и пытаются сделать крепость из наконец обильно выпавшего в году снега, пока ввязываются в детскую баталию снежками с соседскими ребятами во дворе, пока терпят поражение и всё равно весело смеются до упаду вместе с недавними противниками, — Эд сидит дома и даже не смотрит в окно. Не поддаётся на уговоры матери, не идёт наружу, а вместо этого упорно утыкается в книгу, делает домашку — что угодно, только бы не зима. Мама лишь грустно вздыхает и сдаётся, уходит на кухню, где до этого готовила ужин на всю свою большую семью. Она знает, из-за чего её маленький Эдуард так не любит зиму. Столько лет прошло, но она не может его винить, что он ничего не забыл. В этом есть и её вина. Вспоминать об этом не хочется, и она погружается в готовку с головой. Не к спеху поминать недоброе в такое хорошее утро. Вон какой прекрасный выпал белый свежий снег, ещё не истоптанный грязными людскими подошвами… Пусть ребята поиграют, Петя за ними присмотрит. А Эд посидит дома — пусть, если ему так хочется. Ему можно.

…

Через несколько лет

Был конец ноября. Первый снег выпал пару дней назад, а кажется, что будто вчера. До сих пор в некоторых местах он был нетронут, чист, как не запачканный художником новый холст. Скоро на нём расцветут кляксы обувных следов, прочертятся полосы автомобильных шин, разбросается будто бы сам собой мелкий мусор и хлам, кинутый безразличными людьми так искусно, что это кажется естественным и даже само собой разумеющимся. Эду больно на всё это смотреть. В итоге он глядит только себе под ноги, стараясь не поскользнуться на первом в этом году льду, глубже прячет руки в перчатках в карманы да немного вслушивается в весёлую болтовню родни, пока они все вчетвером шуршат по белому снегу в сторону школы сквозь почти зимний утренний полумрак. Звонок через полчаса, но они снова вышли очень рано, подгоняемые слишком пунктуальной Сюзанной. Рассвет ещё только занимается. Наверное, солнце можно будет увидеть только на втором уроке сквозь окно, которое, несмотря на то, что пластиковое, отчего-то покрывается иногда маленькими морозными узорами, будто в память о своих некогда великих предках из старинных изб. А хотя для узоров ещё слишком рано, вспоминает Эд. Ещё всего лишь конец ноября. А хотелось бы уже конец февраля и сразу март с его весенними лужами, голыми и мокрыми чёрными деревьями без снежных шапок и несмелыми пока птичьими трелями. Но до него ещё жить и жить — а грядущие три ненавистных месяца кажутся невероятной пропастью, которую едва ли получится преодолеть. Личный ад Эдуарда — определённо ледяной замок с запертыми комнатами и тяжёлыми кандалами на его ногах. И свищущий в коридорах ветер вперемешку с колким снегом, влетающим прямо в лицо. Люс поддерживает любимого брата за локоть, когда он слегка скользит сапогом по замёрзшей луже, едва прикрытой снежной крошкой. Эд только и может, что от паники сильнее вцепиться в ответ и кинуть короткий благодарный взгляд младшей сестрёнке. Та тепло улыбается в ответ. В следующую секунду его с другой стороны подхватывает уже Петя своей широкой ладонью в толстой вязаной варежке. — Осторожнее, Эд! Мама с ума сойдёт, если ты себе что-то поранишь, сам же знаешь. А отвечать мне. — Будь моя воля, я бы вообще дома сидел, и не пришлось бы тебе тогда нести за меня эту неподъёмную ответственность, — нервно огрызается на него Эд, но всё же прикусывает язык под предостерегающим взглядом Сюзанны. — Учёба сама себя не посетит, — мягко замечает она, пристраиваясь с другой стороны от Люс. — К тому же у кого там долги по литературе? — Ну уж точно не у тебя… — Эд, нам учительница все уши прожужжала, какой ты ужасный ученик. Ну прикончи это дело хоть на этой неделе, пожалуйста! — почти умоляющим тоном жалуется Пётр. — Я с Сюз с ног сбился, чтобы вымолить для тебя этот шанс. — А в чём там дело? — любопытно ввязывается Люс, и Эд может только мученически застонать, перебивая открывшую рот Сюзанну. — Ладно, ладно! Я всё сделаю, только перестаньте пилить мне мозги. — Это мы ещё даже не начинали, — с усмешкой хмыкает Сюзанна, а потом мстительно заканчивает: — Ну не мы же тут не сдаём стихотворения наизусть вовремя, верно? Не успевает Эд сформулировать не менее ядовитый ответ старшей сестрёнке, как та вдруг скользит по льду и с задушенным вскриком падает на одно колено в сугроб. Вот только никакого мрачного удовлетворения от такой «мгновенной кармы» он не получает. По позвоночнику бегут мурашки ледяного чувства, опасно похожего на ужас. Будто это он сам сейчас чуть не рухнул лицом в снег. Такое слишком легко представить. Эд крепче держится за Люс, пока Петя взволнованно суетится вокруг и помогает Сюзанне встать и отряхнуться. Эдуард просто ненавидит зиму, терпеть не может мёрзнуть и предпочёл бы десять раз обгореть на летнем солнце, чем лично встретиться со льдом и снегом хоть однажды. А впереди ещё три месяца таких мучений. Кошмар.

…

Семь уроков тянутся и тянутся до бесконечности, и, конечно, Эд обходит кабинет литературы десятой дорогой. Он собирается профессионально заниматься этим и дальше всю неделю, как же иначе. Даже если всё это время периодически он будет натыкаться на подозревающий взгляд Сюзанны в коридорах. Да ну к чёрту эти стихи. Глупость какая-то. Кому они нужны — уж точно не Эду. Люс осталась в школе, чтобы помочь с организацией чего-то-там-Эд-не-слушал, так что сегодня он ждёт в тепле у выхода только старших брата и сестру. А их всё нет и нет. Но идти один он не хочет, даже не думает об этом. Там холодный и до рези в глазах белый снег, а под тонким слоем этого снега скрывается коварный травмоопасный лёд, по которому Эд уж точно не собирается идти в одиночку, если есть такая возможность. Он может, конечно, но… не хочет. Нет, просто нет. У него неприятные ассоциации. Имеет право. Ну не могли же эти живые образцы ответственности и послушания, две идеальные родительские радости, совсем забыть о нём?! Из-за угла, как по команде, выворачивает Пётр в сопровождении, видимо, одного из своих одноклассников, с которым оживлённо болтает, и Эд еле удерживается от желания его резко перебить и поторопить силой. Вот только Петя не идёт одеваться, а вместо этого шагает прямиком к младшему брату. — Эд, тут такое дело, — он знакомым виноватым жестом ерошит свои светлые волосы, и Эд уже предчувствует, что сейчас всё пойдёт не так, вот прямо сейчас. — В общем, меня физрук задерживает, скорее всего довольно надолго. У Сюз очередная свиданка, она уже убежала раньше, а у Люс репетиция праздничного концерта и всё такое, так что… — Я иду домой один? — опережает он его, звуча резко и чересчур уверенно. Огрызается почти. Потому что лучшая защита — нападение. — Не-е-ет, — как-то совсем неуверенно тянет старший и обменивается быстрым взглядом со своим другом, который почему-то до сих пор не ушёл и стоит рядом, нагло наблюдает сейчас эту нелицеприятную сцену. — Короче, это мой хороший друг Кас, он сейчас свободен, так что я попросил его тебе помочь. Кас, это Эд; Эд — Кас. Все знакомы, я пошёл, удачи! Эдуард просто не успевает отреагировать хоть как-то на такой внезапный и беспардонный жест, а Петя уже почти бегом скрывается где-то в направлении спортивного зала. Они с этим непонятным «Касом» остаются один на один. Тот выше на полголовы, присматривается с любопытством, нервно зачёсывает назад немного длинные чёрные волосы, когда натыкается на скептичный взгляд Эда. В итоге старшеклассник не выдерживает напряжённой тишины и первый тянет ладонь для вежливого рукопожатия. — Каспиан Тельманов, друг Пети, — скромно улыбается он, сверкая искрами в тёмных глазах, и тут же отводит взгляд. — Но я знаю, что у меня странное имя, поэтому лучше просто Кас, я больше к этому привык. Имя и правда странное. Эд смотрит внимательнее на него — вполне обычный парень, внешне ничем не подходящий для чего-то настолько непривычно звучащего. Немного растрёпанные чёрные волосы, свободно отросшие почти до плеч, неброская одежда и правда очень тёмные глаза, слегка рассеянно бегающие с места на место. В общем, Эд решает учтиво проигнорировать тему странности имени. Уж явно Кас слышал об этом уже достаточно раз в своей жизни — значит, заострять внимание не стоит. Вместо этого Эд сам представляется, вместе с этим пожимая руку собеседника в знак знакомства, будто они тут все шибко важные взрослые на бизнес-встрече. — Эдуард Певенец, младший брат этого предательского кидалы, болеющего спортом и особенно любящего бегать от ответственности. Руки у невольного сопроводителя сухие и тёплые, почти горячие — нескольких секунд соприкосновения хватает, чтобы прочувствовать это сполна. Кас кивает в ответ и улыбается шире, оценивая семейный подкол, но Эд не очень ему верит. Старшеклассники все себе на уме, стоит посмотреть хотя бы на Петьку с Сюз. Форменные зазнайки, как и все остальные. — Так что, ты не против? — уточняет Кас так серьёзно, будто у Эда правда есть выбор. Но выбора нет. С одной стороны есть дикий холод, лёд, снег и зима, а с другой стороны есть крепкое плечо, пусть даже незнакомца, которое удержит его от близкого знакомства с этим всем. Какое богатство альтернатив. Конечно, сам тот факт, что Эд в своём возрасте нуждается в сопровождении в школу и из неё, пусть даже только на период зимы, - это уже довольно унизительно, но раньше это всегда оставалось внутри семьи Певенцев. Теперь же, когда Петя без предупреждения приплёл к этому своего друга... Ну, мягко говоря, лучше не становится. Старший брат просто пользуется слабостью Эда, а тому в силу более слабого положения того, кто нуждается в помощи, приходится лишь всё терпеть, кивать и говорить: — Не против. Только быстрее, у меня дел много. — У кого их нет, — и снова Кас улыбается, будто других эмоций, кроме этой рассеянной радости, у него вовсе не бывает. — Я сейчас куртку накину и быстрее пойдём. Всё же бесит. А Эд ещё надеялся, что у его брата хороший вкус в людях, — оказывается, ни разу нет. Было бы чему удивляться, в самом деле.

…

Спустя пару неловких и однозначно неудачных попыток завязать общепринятый разговор Кас понимающе затыкается и даже если говорит, то только по делу. Вроде того: «осторожнее, там сугроб» или «а тут точно пройти можно?». Эд берёт свои первые мысли о нём назад — конкретно этот старшеклассник всё же не так уж плох. Нет, Петька всё ещё не умеет разбираться в людях, но с одним этим конкретным ему повезло. Хотя бы ценит чужое личное пространство и не навязывается. Этого качества брату и сёстрам Эда временами прямо-таки критически не хватало, по крайней мере на его вкус. Окей, возможно, ему просто было не с чем больше сравнивать. Круг общения Эда в школе был так мал, что почти и не существовал вовсе. А Кас молчал, что было, честно говоря, отлично. Когда он убрал ту до неприятия добрую и располагающую улыбку со своего лица — стало ещё лучше. Будто более по-настоящему. — Ну, увидимся ещё? — вопросительно уточняет Кас, замерев перед подъездом, где Эд как раз планирует торопливо скрыться, чтобы побыстрее оказаться в тёплом пространстве родной квартиры. На эту фразу он непонимающе оглядывается на своего сопровождающего поневоле. Они впервые виделись, Эд не дал ему буквально ни одного повода относиться к нему хорошо — а теперь тот почему-то интересуется, пересекутся ли они снова. Такие люди всегда вызывали у Эда опаску. Два слова — демонстративные альтруисты. Никакого доверия. Поэтому вместо нейтрально-доброжелательного ответа, который выдал бы кто угодно на его месте, он опасно щурится и вздёргивается весь повыше. — Надеюсь, нет, — и скрывается-таки за дверью подъезда, которая согласно пищит домофоном и с услужливым грохотом захлопывается за спиной, отсекая от оставшегося снаружи Каса. Пока Эд поднимается по ступенькам, в голове крутится слишком много мыслей. Жаль всё же, что он не успел посмотреть на то, как изменилось лицо этого извечно светло улыбающегося Каса, когда Эд так резко отказался от его дежурной попытки быть вежливым и милым. Пожалуй, если Эд увидит его ещё раз где-то вместе с Петькой, то всё же извинится. Наверное. Возможно. Хотя чего это он: вот не надо задавать такие глупые вопросы — на них можно закономерно получить плохие ответы, сам виноват.

…

Да вы издеваетесь. Нет, серьёзно. Какого чёрта? Конечно, Эд привык, что он у судьбы на особом счету, что и с вероятностями, и с удачей у него отношения своеобразные, мягко говоря, но не настолько же… Или настолько? Потому что теперь он вдруг замечает этого Каса постоянно. Даже становится удивительно, как его можно было не замечать раньше: он же почти не отлипает попеременно то от Пети, то от Сюзанны, дружески кивает Люс каждый раз так, будто они знают друг друга сто лет, а та приветливо и хитро улыбается, что в самом деле не оставляет сомнений насчёт их давнего знакомства. Разумеется, Эд находится всегда слегка в стороне от своей семьи, но всё же он рядом. И теперь его мнение о собственной наблюдательности грозит пробить дно, потому что раньше Каса он правда не замечал. А в последнее время, пока Эд постоянно находится в перманентно нервном напряжении из-за ненавистной зимы, тот просто наглейшим образом бросается в глаза почти каждую свободную минуту в школе. Раздражает. А главное — он тоже замечает Эда. Иногда даже, мимолётно пересекаясь взглядами, улыбается ненавязчиво через половину пространства рекреации, но ни разу не пытается заговорить или даже попросту подойти. Издалека наблюдая за тем, как Петя с шутливой силой пихает Каса в бок, пока рассказывает смешную историю, а тот пытается слегка уклониться, но всё равно смеётся, Эд смутно догадывается. Неужели хоть кто-то тут правда способен ценить личное пространство и нежелание человека общаться? Возможно, именно по этой причине Эд совершенно не находит в себе сил разозлиться, когда в очередной день Петя подходит к нему с серьёзно-виноватым видом и заявляет: — Теперь, походу, у нас каждую среду всё расписание забито будет, да и в понедельник какой-то мрак… Ты же не против, что Кас тебя пару раз в неделю будет провожать, верно?

…

Дружба завязывается сама, правда. По крайней мере, Эду впервые не нужно себя заставлять делать что-то особое: оно просто складывается само. Слово за слово, встреча за встречей, совершенно естественно и при этом невероятно причудливо свивается между ними эта ниточка связи. На улице середина декабря, а Эд впервые за много лет своей жизни никуда не торопится после школы и не ругается вполголоса на погоду — вместо этого он со своим сопровождением идёт домой самой длинной дорогой и местами даже невольно тормозит дополнительно. Наверное, Кас давно бы заметил, потому что парнем он был однозначно неглупым. Точнее, заметил бы — если бы не был занят аналогичным трудом со своей стороны. Раздумыванием, как бы растянуть это время вдвоём на подольше. Вот и получалось, что дорога от школы, при желании пробегаемая минут за десять, а спокойно проходимая за пятнадцать, под их ногами никак не заканчивалась раньше, чем через полчаса, а то и больше. И обоим такое слишком нравилось, чтобы заострять на этом внимание или произносить вслух хоть раз. Просто безмолвное соглашение и всё.

…

— …Так значит, это правда, что Сюзанна чуть не осталась на второй год однажды? — Правда, в шестом классе, хотя это огромный секрет. Ей пришлось пол-лета на дополнительные занятия ходить, чтобы добрать нужные знания и оценки, она же тогда несколько месяцев подряд весной проболела, вот и расхлёбывала. — Да ладно!.. Кас заливисто, насколько это возможно на морозе, смеётся, а Эд в мыслях настойчиво уговаривает себя не пялиться на него в этот момент. И проигрывает себе же, как последний неудачник и слабак, которым он, блин, походу и является. С неба большими белыми хлопьями плавно спускается снег, он мягко приземляется на чужую тёплую шапку, из-под которой всё равно непослушно лезут чуть вьющиеся тёмные волосы. Кристальные снежинки в них очень хорошо видно — они ярко сверкают и переливаются, словно чистые драгоценные камни. Чёрные, непроницаемые глаза так жмурятся от смеха, что от этого теплее становится. И в них отражается так много белого снега… И ещё в них отражается Эд. Это он понимает, когда притихший Кас вопросительно склоняет голову в сторону и смотрит прямо на него. — …а ты? Приходится спешно моргнуть, отвести взгляд и сделать вид, будто это не он только что завис на… На нём. На Касе, от которого почему-то так сложно отвернуться. Эд пытается добавить вины в голос: — Прости, я прослушал. Что? — Ты ужасен! — притворно возмущается Кас и слабо толкает в плечо, тут же осторожно придерживая за рукав. — Спрашиваю, правильно ли я понимаю, что в эти выходные ты на каток не пойдёшь. Там наверняка полшколы соберётся, приглашены все. Само звучание слова «каток» у Эдуарда вызывает страх и плохо контролируемую дрожь в кончиках пальцев. Он уверен, что так выглядел бы один из его самых худших кошмаров — скользкая ледяная поверхность под ногами и никакой надёжной поддержки рядом. Эд мотает головой так резко, что всё перед глазами немного кружится. Друг снова чуть заметно сильнее цепляет его за рукав куртки и не отпускает больше, чтобы точно не было риска упасть. — Нет. Ни за что. — Да я так и знал, ага, но… Почему? — уже ничуть не наигранно интересуется Кас, безуспешно пытаясь перехватить хаотично мечущийся по сторонам взгляд собеседника. — Там правда все наши будут, я думал, что ты всё же мог бы… — А я особенный, — неожиданно злобно, саркастично перебивает его Эд, но в следующую же секунду чувствует укол вины и пытается неумело смягчить свои слова. — Просто не пойду. Мне не нравится. Всё. — Да я заметил, что тебе вообще зима не нравится. Только не говори, что ты такой же в любое время года! Эд до сих пор не может понять, как он это делает. Как Кас даже после самой неприветливой или грубой его фразы может свести всё в шутку, причём такую, что над ней правда хочется рассмеяться или хотя бы улыбнуться. Удерживать в себе эти щекочуще-разрывающие эмоции настолько непривычно, что Эд только щурится ещё более неприязненно и зубасто огрызается, хотя в глубине души этого уже не хочет. — Я такой, когда мне задают глупые вопросы, независимо от времени года. — Да что ты, — смешливо хмыкает Кас, будто бы ничего в жизни не имеет для него серьёзного значения и не может оскорбить или расстроить. — Ну тогда меня утешает только мысль, что ты бы никогда не стал общаться с беспросветно глупым человеком. Вывод — я и мои вопросы не безнадёжны. — Учишься самомнению у Пети? Тебе не идёт. — Учусь логике у тебя. Он произносит это легко, словно мимоходом, а Эд запинается и чуть не спотыкается. Это так похоже на стиль его личных классических подколов, что не сразу верится, что это у Каса так «отросли зубки» за время их общения, что он уже использует некоторые приёмы Эда против него самого. Это было… неожиданно слишком приятно. До дрожи, как от холода, только тёплой. Но такой же просачивающейся до костей. А Кас идёт рядом ещё так, будто ничего не произошло. Разве что улыбается чуть шире обычного, а после взгляда на нахмурившегося друга резко выдыхает облачко морозного пара, даже не пытаясь замаскировать свой довольный смешок. — Не неси чушь, — наконец находит слова Эд. Кас тут же бросается на защиту своего мнения: — Нет, правда! Ты интересный. И научись уже принимать комплименты, серьёзно. На секунду хочется ляпнуть в ответ что-нибудь невыносимо глупое. Например, что-то вроде: «Только если они будут от тебя». Эд прикусывает язык в ту же секунду и крепче сжимает челюсти, чтобы вернуть себе пошатнувшееся на миг самообладание. Он в жизни ничего подобного не скажет. Ни за что. — Больно надо, тоже мне. Комплименты от тебя будут принимать завороженные твоим обаянием девушки, а не я. Он думает, что это конец разговора, и даже не замечает, как неуловимо меняется атмосфера между ними. Пауза затягивается, а Кас молчит нехарактерно долго. — А если мне хочется, чтобы это был именно ты, а не они? — вдруг острой льдинкой разрезает воздух тихий вопрос. Какое-то время Эду даже кажется, что ему это послышалось. Но — быстрый поворот головы — нет, не послышалось. У Каса взгляд напряжённый, нервный и внимательный, ожидающий вердикта и несмотря ни на какие сомнения — прямой и решительный. Будто давно хотел спросить и вот, наконец дорвался, даже если изнутри пожирает неистовая тревога и страх. Что угодно — только не сожаление о своих словах. Это смешно, но Эд до боли понимает такие чувства. Потому что если бы Кас не сказал - это сделал бы сам Эд. Признался бы в симпатии, то есть. Однако больше это всё же смешно — от некого сюрреализма ситуации. От совпадения. Кас на его внезапный смех вроде не обижается, но и не поддерживает, вместо этого склоняя голову вбок с явным непониманием. Эд без слов улавливает направление его мыслей так, словно они были тончайше настроенными на волны друг друга приёмниками. — Просто не могу поверить, — отдышавшись, признаётся Эд, — что всё оказалось настолько легко. Не должно в жизни что-то даваться так просто. — То есть ты?.. — Что ты там говорил о логике минуту назад? — Эй, не издевайся! — возмущённо и смущённо одновременно отмахивается от него Кас, фыркая от нервного смеха. — Вообще-то, мне было сложно, я боялся твоей реакции очень долго! Это напоминает Эду о кое-чём ужасно приземлённом и неизбежном, и он резко хмурится. Весёлое, духоподъёмное вдохновение от едва осознанных, но уже оказавшихся взаимными чувств быстро уходит, когда он думает об этом и под вопросительным взглядом Каса поясняет почти полушёпотом: — Семья меня убьёт… — Эй, не думай о них сейчас, — мягко и ненавязчиво касается его локтя парень, и от этого лёгкое чувство снова трепыхается где-то под рёбрами. И правда. Эд и так думает о них почти постоянно: если не о самоуверенности Петьки, то о занудстве Сюзанны или наивности Люс. Это… выматывает. Эд даже не задумывался об этом раньше, но теперь картинка складывается в голове весьма очевидно. Он устал от своей повседневности. Немного — от семьи, куда как сильнее — от страхов, от своей тянущейся из детства боязни зимы, которая не позволяет ему нормально жить одну четвёртую часть каждого года. Не пришло ли время менять привычки? — Ты в порядке? — обеспокоенно заглядывая ему в глаза, спрашивает Кас, одним только тихим голосом выдирая из потока мыслей. Эд смотрит в его тёмные, широко распахнутые глаза — и понимает одну очень важную вещь. Да. Если он и готов с кем-то впервые попробовать всё это межличностное, взаимное и сложное, то это должен быть Кас. Ни в чём не фальшивый, внимательный, в меру тихий и сводящий всю ядовитую злость и грубую колкость Эда во что-то совсем безопасное и мягкое, даже нежное. Он один делал это так естественно, будто был создан для этого. Решение оказывается донельзя простым. — Ты правда говорил это серьёзно? — всё же спрашивает Эд, чтобы убедиться. Кас в ответ улыбается так несмело, скромно и почти смущённо, что даже без слов Эд чувствует — он ждал правда долго, чтобы сказать это вслух. — Очень серьёзно. Ты мне нравишься. Даже больше, чем просто нравишься. Никого кроме тебя не вижу, вообще. — Кас вдруг фыркает и добавляет со смешком: — И я долго и трудно шёл к этому принятию, чтобы спокойно тебе признаться, так что вряд ли ты меня теперь вообще заткнёшь! Такая открытая и ничем не ограниченная радость идёт ему настолько хорошо, что у Эда стесняет грудную клетку. Великолепие Каса ослепляет, правда — и Эд каждый раз чувствует себя мотыльком, инстинктивно летящим на огонь, когда оказывается рядом. Особенно сейчас, заразившись от него этой беззаботной, окрыляющей свободой. — А если я всё же попытаюсь, хм? У меня есть шанс тебя заткнуть, если я постараюсь? Возможно, это самое безумное — безумно глупое и безумно смелое одновременно — что Эд вообще делал в своей недолгой жизни, но он уже не сможет остановиться. Они оба как раз пробираются через узкий переулок, который ещё и закрывается снежными сугробами вдобавок к домам — поэтому в этот момент нет ничего проще, чем толкнуть ещё ничего не понимающего Каса к стене, прижать своим телом и замереть, выдыхая облачко пара так близко к его лицу, что два их дыхания буквально смешиваются в одно. Эд немного ниже, но — плевать. Именно в это мгновение, когда Кас пару раз моргает от неожиданности, а затем постепенно расслабляется и снова слегка улыбается, становится понятно, что никакого сопротивления не будет. Не сговариваясь, они оба сближаются ещё больше. Эд тянется вверх, а Кас склоняет голову, и их лбы почти сталкиваются, как и носы. Это вызывает несколько смешков — сдавленных, немного растерянных, но таких беспредельно эйфоричных. — Понятия не имею, что я сейчас делаю, — признаётся Эд, всё ещё немного задыхаясь до рези в лёгких. — Я тоже, — так же шально улыбается ему в ответ Кас с этими невменяемо расширенными чёрными зрачками. — Но… Он не успевает договорить — Эд просто не может больше выносить то, насколько обожающе и будто бы вообще не моргая Кас на него смотрит. Словно Эд — непосредственный центр его вселенной. Этот взгляд всегда у него был или появился только сейчас? В любом случае чувствовать его на себе долго невозможно — Эду кажется, что от этого плавится его кожа и бешеным стаккато заходится сердце в удушающей клетке из рёбер, будто на самом деле оно хочет выбраться наружу и упасть прямо к ногам Каса. И всё это только из-за одного взгляда. В таком случае поцелуй должен быть похож на попытку гасить огонь бензином, верно? От одного только соприкосновения их губ сознание Эда словно мгновенно взлетает куда-то в стратосферу — и вместе с этим в теле зажигается гиперчувствительность к каждому ощущению здесь и сейчас. Согревшийся вокруг них воздух. Резкий свистящий вздох от неожиданности. Дрогнувшие в ответ губы, тёплые и сухие, по которым нестерпимо хочется пройтись своим языком. Они оба правда понятия не имеют, что сейчас делают, но чувства толкают вперёд сильно и порывисто, так что весь остальной мир просто теряет своё значение. Глаза закрываются сами собой, и остаются только тактильные ощущения, выжигающие мозг напрочь. Дышать сложно, очень сложно, тяжесть в лёгких возвращается, но когда Кас пытается отстраниться, даже только задумывается об этом — Эд инстинктивно кладёт руку на его шею и давит. Не отпускает. Тянет на себя так, что Кас немного пошатывается и торопливо цепляется за его плечи в ответ, чтобы не упасть. А ещё он улыбается. Эд не видит эту улыбку — но он чувствует её на собственных губах, как что-то материальное и близкое, почти его собственное, принадлежащее ему. Это опьяняет, и у него кружится голова, и чистое беззаботное и самозабвенное счастье плещется где-то в грудной клетке, как огромный сверкающий на солнце океан. В этом крошечном закоулке между старыми пятиэтажками, среди зимнего снега и приглушённого фонового шума — здесь есть только они и их чувства, и их влюблённость без свидетелей. Полностью поглощённый этим простым восторгом от касаний, Эд не отрываясь лижется кончиком языка, ловя удивлённый звук — наполовину стон и наполовину урчание, которые от полной неожиданности выдаёт Кас, прижимаясь в ответ только ближе. Эд не может не улыбаться — так ему хорошо, и голова пустая совершенно, не оставляет места для переживаний и ответственности перед кем-то там, кого он сейчас даже не помнит. Отстранённо он чувствует, как Кас убирает свои руки с его плеч, шуршит чем-то, но больше не пытается отстраниться, и Эду этого вполне достаточно, чтобы не интересоваться происходящим вне точки по-прежнему мягкого и такого потрясающего контакта их губ, дарящего настолько много лёгкости и окрыляющих эмоций. А потом Эд чувствует прикосновение голых, без перчатки, пальцев к своей щеке. И эти пальцы холодные — такие, какими руки всегда бывают, если неподвижно замереть на морозе на долгое время, и даже самые толстые варежки не в силах помочь онемевшим кончикам пальцев. А Эд от одного ощущения с размаху проваливается в бездну своего ожившего кошмара. Зима, снег, лёд и одиночество, ужас, ужас, ужас. Холодные касания к руке, к подбородку и щеке — чужие, чужие, чужие, стучит в висках. Звенящий, как сосульки, голос и фальшь на смутном, расплывающемся лице. Страх, страх, ещё больше страха и холода. Паралич от чистого ужаса и неправильности. Онемение изнутри, в самой душе. Резь в лёгких, удары ног о лёд и сугробы, паника, паника. Кричащее одиночество, пустота и снегопад. Потерян. Брошен. Один. Навсегда. Эд отшатывается назад так быстро, что влетает спиной в противоположную стену — проулок сам по себе узкий, но он кажется ещё у́же, будто панельки хотят сомкнуться вокруг сжавшегося в комок маленького Эда и задушить его насмерть, похоронив между собой навечно. На несколько секунд, растянувшиеся в вечность, он слеп и глух ко всему миру вокруг, потому что в глазах и ушах — только отчётливые до боли миражи того, что было так давно, но до сих пор не прошло, сколько ни лечи. Его трясёт, всего целиком, проникающим до костей ознобом, который пронизывает абсолютным холодом и почти останавливает сердце — то готово замереть от леденящего душу ужаса и разрывающей лёгкие паники. Эд не может видеть. Не может двигаться. Не может дышать. Но вдруг — он может что-то слышать. — …ты в безопасности, слушай меня, Эд, сосредоточься на моём голосе, давай, не уходи от меня, я здесь, всё в порядке… И может чувствовать. Тёплую — согревшуюся — хватку сквозь перчатки, мелкие поглаживания пальцев, которые всё равно хорошо ощущаются и каким-то образом пробиваются сквозь тёмное паническое марево в сознании. Эд старается сосредоточиться на этом и силой притянуть себя ближе. Удивительно — но что-то из этого правда помогает. Сердце больше не пытается проломить рёбра, гипервентиляция уже не старается втянуть в лёгкие весь воздух планеты без передышки. Становится легче. Зрение проясняется. Звуки больше не отзываются гулом так, будто в уши набили густую вату. Моргая слезящимися глазами, Эд пытается сфокусироваться на буквально держащем его в своих руках Касе, но выходит откровенно плохо. Он старается заговорить, однако горло издевательски сухое и словно выложенное изнутри наждачкой, поэтому вместо вопроса вылетает только хриплое и едва разборчивое: — Как… как ты?.. Несмотря ни на что — Кас понимает, и хотя Эд всё ещё не может заставить свои глаза нормально работать, он точно знает, как дёргаются уголки его губ при звуке этого добродушного хмыкания. — У тёти иногда такое бывает, видел пару раз, — поясняет Кас терпеливо и не прекращает рисовать заземляющие круги по ладони Эда. — Просто дыши, не пытайся пока говорить, мы никуда не торопимся. Ты в безопасности, Эд, всё хорошо, я рядом, давай, дыши со мной. Свободная рука Каса движется и ложится прямо поверх спины Эда слабым сквозь куртку, но всё же ощутимым и успокаивающим давлением, а тёплое чужое дыхание скользит по лицу вместе с прерыванием на тихие, шепчущие «вдох — выдох… вдох — выдох…». И всего этого так много. Почему-то это кажется более интимным и близким, чем поцелуи ещё минуту назад. Эд зажмуривает глаза и старается почувствовать снова своё тело полностью своим, а не приколотым к стене чьим-то недобрым умыслом и собственным прошлым, которое отказывается его отпустить насовсем. Кас помогает. Правда. Честно говоря, он даже спасает, в самом буквальном смысле из всех возможных. С какого-то момента Эд открывает глаза, его зрение прекращает расплываться — и тогда он наконец может нормально увидеть своего спасителя по-настоящему. Кас так близко. У него закрытые глаза и сосредоточенное лицо, но не спокойное, а напряжённое. Встревоженное, с этими немного опущенными уголками губ и сведёнными бровями. Потому что он переживает за меня — резко осознаёт Эд. Правда переживает. Потому что я значу для него столько же, сколько он для меня. Что-то, что в будущем может стать поистине особенным. Это становится последним, что приводит его в норму. Голова отзывается предвестием боли, но всё это будет потом, не сейчас. Всё это не имеет смысла, пока рядом — переживающий за него Кас, который так много делает для него. В какой-то момент времени он снова открывает глаза, и Эд тут же попадает в ловушку его совершенно бездонного взгляда. Он опять чувствует, что тонет, вот только на этот раз не в чём-то плохом, а ровно наоборот. И вот этому он более чем полностью готов отдаться с головой, потому что это не страх и не паника — это тепло и забота. Эд пытается выразить всё это вслух, нервно облизнув губы. — И-извини, я не… это всё… просто… — Слова отвратительно не составляются, путаются и мешаются, поэтому в итоге он лишь беспомощно выдыхает: — Прости меня. Кас — этот невыносимо прекрасный человек — только понимающе кивает и осторожно спрашивает, склонив голову: — Я сделал что-то не так? — Нет! — быстрее, чем успевает подумать, выпаливает Эд. — Нет, правда, ты идеален, это просто… мои проблемы. Только в моей голове. Ты тут ни при чём. — Хочешь поговорить об этом? Это не приказ, не требование — просто предложение. Мягкое, ненавязчивое, ни к чему по сути своей не обязывающее. Эд не может сразу вспомнить, когда ещё хоть кто-то настолько внимательно относился к его желаниям и состоянию. — Нет. Может быть. Позже, ладно? — стремительно сменяют друг друга его ответы. — Всё было отлично, но мне нужно время. Хорошо? — Всё, что захочешь, Эд. Кас не настаивает ни на чём, а только смотрит, смотрит, смотрит ему в глаза, такой до одури честный и влюблённый, будто хочет пробраться через зеркало души Эда и остаться жить где-то там внутри навсегда. И всё действительно плохо — потому что Эд чувствует, что на самом деле не был бы сильно против этого. — Не смотри на меня этим взглядом! — бессильно стонет он. — Ты меня убиваешь. Слишком добрый и искренний. Я так не могу. Это такая необходимая им обоим пауза и разрядка сгустившегося было напряжения и переживаний. Волнение Каса уменьшается — не исчезает полностью, но ослабляется достаточно, чтобы он мог искренне улыбнуться без фальши и даже отважиться на шутку. — Может, в этом и есть мой коварный план, — фыркает он, но потом снова серьёзно уточняет: — Ты уверен, что всё в порядке? — Уверен, — успокаивает его Эд. — Кстати, ты тоже мне нравишься, если это вдруг было непонятно. Кас в ответ сияет такой неуверенной и скромной улыбкой, что Эд понимает — да, было непонятно. Но теперь всё стало хорошо. Эд всё ещё чувствует остатки неловкости и даже вины за то, что не может сказать ничего больше сейчас из-за своих глупых страхов и барьеров. Но эти шипящие мерзкие голоса демонов в его голове все как по команде затыкаются, когда Кас не просто придерживает его за локоть, как они делают обычно, — нет, он приглашающе протягивает руку ладонью вверх, а когда Эд нерешительно вкладывает в неё свою, то крепко переплетает их пальцы между собой и больше не отпускает. И да, Эд безумно ненавидит зиму и до ужаса боится холода, а ещё его до сих пор немного потряхивает от отвратительных воспоминаний. Но в эту конкретную секунду он хочет лишь одного — чтобы с их рук испарились проклятые перчатки, мешающие почувствовать это прикосновение кожа к коже.

…

В итоге почти ничего не меняется. В обществе всех остальных Кас всё такой же открыто-доброжелательный к каждому, кто захочет с ним пообщаться. Конечно, при остальных они с Эдом почти не пересекаются, потому что чешется в затылке это ощущение: да с вами всё по одним только взглядам будет ясно, скрыть ничего не получится, они все сразу поймут. Эду дурно от одной только мысли, что Петя может узнать что-то о том, что его лучший друг и младший брат встречаются… вроде как. Они просто пока ни разу не называли это именно так. Но, наверное, это подразумевается?.. Верно же? Как бы то ни было — наедине Кас по-прежнему внимательный и не давящий ни в чём. Эд по-прежнему вздрагивает немного от полноценного осознания того, кем они теперь могут быть друг для друга, но глупо отрицать, что это ощущение приятное. А ещё — в выходные Кас не приходит на каток с друзьями. Он стучит в дверь квартиры, и Эд открывает ему, переполненный искренним удивлением. — Что ты тут?.. — Слава богу, а то я так и не придумал толковое оправдание для твоих родителей, если бы открыли они, — легкомысленно смеётся Кас, опираясь рукой на дверной косяк. — Так ты сейчас дома один? — Родители ушли в гости, — заторможенно отвечает Эд, не зная, зачем всё это вообще говорит. — Дома только я и Люси, у неё горло с утра болит, поэтому её на улицу не пустили. Повисает пауза, наполненная только случайно бродящими между ними двумя мыслями. И сквозняком из квартиры. Эд вдруг резко догадывается, что может значить то, что родителей дома нет, а Люси по большей части не выходит из своей комнаты. Старшие брат и сестра вернутся скорее всего только ближе к вечеру. И Кас пришёл. К нему. Вопреки предательски запинающемуся сердцу, Эд недоверчиво щурит глаза. — Так пропустишь меня или… — вопросительно начинает незваный гость, смутившийся под прицелом его строгого взгляда, но не успевает договорить. — О, Кас? Зачем, кхе-кхе, пришёл? Люс. Эд не оборачиваясь закатывает глаза на мгновение, а в следующее — уже затягивает парня в квартиру и бурчит сестре, замершей в коридоре позади, короткое: — Это ко мне. Не мешай, будь добра. Всё это — параллельно стаскивая с Каса уличную куртку и потом подталкивая его в сторону своей комнаты — точнее, комнаты Эда и Пети, но детали неважны. Главное — сюда Люс не станет за ними следовать, а останется снаружи. И тут они могут наконец нормально поговорить. — Что ты тут делаешь? — шипит Эд, припирая друга к стене. Уже привычно — когда это вообще успело стать привычкой? — Кас в его вообще-то ничуть не крепкой хватке расслабляется, улыбается уголком губ и вскидывает руки в капитуляции. — Всего лишь хотел тебя увидеть, — признаётся он в ответ на по-прежнему недоверчивый взгляд. — Честно! Никакого злого умысла или давления! Просто… Я хочу больше с тобой общаться. Ты интересный. Интереснее, чем шумная толпа народу, где я нормально знаю всего человек десять. Хорошо? Ты больше не подозреваешь меня во вражеском шпионаже? Эд ни за что в жизни не станет ему говорить, что «всего человек десять» — это примерно в два раза больше, чем те, с кем Эд общается в принципе. За всю свою жизнь, наверное. А у Каса это только знакомые на одной встрече. Но пусть это останется только в замкнутой голове Эда. Всё равно это странно. Слишком уж редко хоть кто-то в самом деле совершал подобный выбор, как проводить своё свободное время, в его пользу. Но… Кас кажется таким искренним. Его почти что наивная открытость снова слепит глаза, и Эд не может выносить его доверчивость слишком долго. — Посмотрим на твоё поведение, — сдавленно отмазывается он, отпуская друга, будто только что вспомнив, что он вообще его держал. — И что ты хотел тут делать? Это удивительно — то, как Кас при всей наглости своего поступка умудряется выглядеть в той же степени ещё и смущённым. Его голос звучит почти вопросительно, несмотря на формулировки, которые должны вроде как быть смелыми: — Посмотреть какой-нибудь фильм было бы идеально, — он кивает в сторону рабочего стола, где ещё с пятницы остались учебные тетради, которые Эд не успел убрать. — Сомневаюсь, что ты сейчас так старательно занят домашкой, что не можешь уделить такому надоедливому мне немного времени. — Ты ничуть не… — рефлекторно начинает Эд, но запинается на полуслове и недоверчиво оборачивается на Каса. — Погоди, напрашиваешься на комплименты? Серьёзно? Да, Эд определённо никогда в жизни не признается, что ему нравится видеть уклончивого, стеснённого Каса, который пытается искать оправдания — и не находит. Это целое зрелище, состоящее из опущенных в сторону глаз с подрагивающими ресницами, неловко заламываемых пальцев и слегка покрасневших кончиков ушей, прячущихся в тёмных волосах. — Ну-у, я такого не планировал, оно само, ничего не могу с собой поделать, — разводит он руками и бросает ещё один неуверенный взгляд. — Но, знаешь, я правда могу уйти, если ты всерьёз не хочешь меня ви… — Боже, садись уже куда-нибудь, только прекрати нести этот бред, — от души закатывает глаза Эд и одной рукой смахивает тетради в ящик стола. — Я всё равно ничем не был занят. В итоге они ничуть не предосудительно устраиваются на кровати Эда, по дороге скрав ноут Пети (сам виноват, что однажды позволил брату узнать пароль, а потом так и не сменил его, дурачок), и долго спорят о том, что будет лучше всего смотреть. И вообще-то, Эд никому не позволяет обыгрывать себя в спорах. Обычно он просто не сдаётся, пока оппонент не выматывается и не машет устало на него рукой — эффективнее всего работает со старшими братом и сестрой, нередко даже с родителями прокатывает (исключение — Люс, но она — аномалия, она никогда не входит в общий счёт). Но Кас. Кас — это совсем другое дело во всех отношениях. И это отвратительно, но Эд в какой-то момент понимает, что чувствует удовольствие от того, что уступает ему позиции. Позволяет переспорить себя, просто наблюдая за радостными искрами, что зажигаются на дне игриво прищуренных слов. Одни эти искры и вьющаяся, прячущаяся где-то в уголках губ улыбка делают Эда счастливым. Он уже так безвозвратно потерян, боже. В конце концов Кас отбирает ноутбук и с торжествующим выражением лица запускает на нём экранизацию «Бесов» Достоевского. Эд правда не знает, как может терпеть этого человека рядом с собой настолько долго. Будь это кто угодно другой — не выдержал бы и пяти минут. Но это Кас. Поэтому — Эд уже даже не думает сопротивляться. За сюжетом следить он в то же время даже не пытается — как вообще можно следить хоть за чем-то вокруг, когда в его бок так тепло и плотно вжимается Кас, будто сейчас, когда можно, у него каждый раз в голове включается какой-то дикий тактильный голод и толкает на все эти ненавязчивые поползновения в сторону Эда. И даже при этом Эд видит, как он пытается сдерживаться от чего-то, что можно было бы назвать «слишком». Будто он всё ещё боится случайно спугнуть. Наверное, стоит ему объяснить, что Кас теперь просто физически не сможет так быстро отвязаться от него, но Эд не может найти слов. Хотя буквального расстояния между ними нет, оно всё равно ощущается. Как-то глубже, фундаментальнее. Незаконченный разговор висит в воздухе между ними. Это давит. И разумеется Эд чувствует это не один. В какой-то момент Кас останавливает кино — Эд успевает мельком заметить финальные титры, впервые за всё это время осмысленно глянув на экран. Это смешно ровно в той же мере, в какой и жалко. — Ты не смотришь, — без осуждения констатирует Кас. — В смысле, вместо этого ты смотришь на меня или в пустоту. Что-то не так? Снова его участливые вопросы. Эд правда не знает, сколько ещё выдержит такое количество внимания и сочувствия, направленные на него. Слишком непривычно. — Нет, — по привычке отвечает он, но тут же исправляется. — Но на самом деле да. Я должен тебе рассказать. Кас улыбается немного растерянно и очень утешительно. — Ты ничего мне не должен, правда. Всё в порядке. Такое хождение вокруг да около быстро выводит Эда из себя, но не в сторону гнева, а в сторону решительности. Он лишь убеждается, что прав — Кас заслуживает знать правду о том, какие старые незатягивающиеся шрамы из прошлого живут в его голове. Не давая себе даже лишней минуты, Эд безапелляционно скидывает ноут с коленей и садится удобнее, полностью повернувшись к Касу, чем привлекает к себе всё его внимание, даже если чувствует себя почти до тошноты плохо из-за того, насколько много своей души он должен будет сейчас выложить в открытую. Это пугает, особенно такого замкнутого человека, как Эд. Сначала он думал подождать больше, подготовиться к этому лучше; может, даже составить какой-то план или целую речь в голове. Но здесь и сейчас Эд может только болезненно осознавать одну единственную истину — идеальный момент на самом деле никогда не наступит. А значит, правильно будет справиться с этим как можно скорее, пока он ещё не растерял всю свою смелость. — Нет, я должен. Чёрт, просто сиди тут и не смей меня перебивать, потому что я могу очень сильно выйти из себя. Не знаю, наверное. Я никогда и никому не пытался рассказать всё это полностью, так что… Может звучать ужасно. Не осуждай меня. Эд таки осмеливается взглянуть на Каса — тот в ответ послушно кивает и правда не перебивает, только знакомо склоняет голову, без слов предлагая продолжить. И этого достаточно, чтобы немного пригасшая уверенность вернулась в прежнем объёме. Эд опускает взгляд к своим рукам и глубоко вдыхает. — Ладно, так вот. Это было много лет назад — правда, я никогда не могу точно вспомнить, сколько именно, — но важно, что я тогда был ребёнком лет шести, допустим. В общем, однажды так получилось, что за мной немного недоглядели. Была зима, а меня потеряли на улице. Я очень-очень мало помню, ещё наверняка и напридумывал себе кучу всякого бреда поверх реальности, да и вообще никто больше это подтвердить не может… — Эд и сам чувствует, что начинает заговариваться, поэтому останавливает себя усилием воли. — Короче, я это запомнил так: когда я уже сильно замёрз, испугался и был в отчаянии от одиночества, ко мне подошла какая-то незнакомая женщина. Мне она показалась невероятно высокой, и у неё был такой голос… Это нельзя описать в полной мере. Она сказала, что знает, где моя семья. И попыталась увести. Даже от сухих, лишённых эмоций слов на своих губах Эду становится немного плохо. Очень сильное давящее напряжение зарождается где-то в груди и лихорадкой быстро захватывает всё тело, заставляя почти что вибрировать от груза этих воспоминаний и нервно сжимать руки поверх покрывала кровати под собой. Горло само собой сжимается судорогой. Эд ненавидит казаться таким слабым и только упрямо сжимает челюсти, прежде чем продолжить. — Мне тогда казалось, что мы ходим по разным дворам и улицам часами, чуть ли не днями напролёт. С какого-то момента я перестал верить тому, что она продолжала мне говорить своим приторным голосом. Когда она прошла немного вперёд и завернула за угол, упустив меня из поля зрения на мгновение, я развернулся и просто побежал. Не знаю, из каких сил, потому что я замёрз напрочь и к тому же дико устал. Но я побежал и бежал так до тех пор, пока не закончилось дыхание. Мне казалось, что она меня преследует и вот-вот поймает, но я ни разу не оглянулся. Убежал, наверное, не слишком далеко, я всё же был очень слабым ребёнком… Смешок рвётся из груди ненатуральный, фальшивый, уродливый, но Эд не успевает его подавить. Это нервное. Тревожное даже — прошло примерно десять лет с тех пор, но даже сейчас, если он хотя бы на секунду дольше задумается о том, что говорит, то почувствует невесомую ледяную корку поверх собственной кожи, как чувствовал это тот маленький Эддичка, которого тогда искала по всей округе и не могла найти его семья. В момент, когда он зажмуривает глаза, не желая смотреть на собственную ничтожность, что-то невесомо касается его крепко сжатых в кулаки рук. Конечно же, это Кас. Эду не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что там вопросительное, предлагающее выражение, которое просто дополняет эти кончики пальцев, осторожно касающиеся его костяшек и не требующие ничего большего. Эд сцепляет их руки так, будто они — последнее, что держит его в этом мире. — В общем, меня в итоге каким-то чудом отыскал Петя. Я забился в угол в каком-то переулке за целых три квартала от дома. В сумме я отсутствовал где-то четыре часа. — Эд дрожаще выдыхает, потому что — вау, он думал, рассказать это будет сложнее, а оно уже закончилось. — Я до сих не знаю, что это было, правда. Может, мне вообще всё привиделось, но ты бы знал, сколько я потом раз просыпался с кошмарами о «Белой Колдунье». Особенно зимой, конечно. Я просто не мог это перерасти, и ужас, озноб и ступор возвращались каждый раз, когда я начинал замерзать, когда даже думал о льде и снеге. Невероятно то, что моя семья продолжала меня терпеть всё это время, если честно, потому что я был просто невыносимым истериком каждый чёртов раз, даже когда у меня не случалось панических атак. И… до недавних пор я вообще зимой на улицу выходил только в школу, только с кем-то из родни, и ни одной лишней минуты на морозе не проводил, и… Эд, наверное, должен сказать ещё что-то, закончить как-то нормально, но он не может. Потому что впервые он правда смотрит на Каса, прямо ему в глаза, даже если это страшно. Эд видит так много, что забывает о словах вообще. Кас похож на влюблённого золотистого ретривера, только чёрного окраса. Но глаза такие же — тёмные, восхищённые, вкрадчивые и заглядывающие в душу. Эду одновременно хочется и зажмуриться, и смотреть в них вечность, не дыша. Почему они вообще такие восхищённые? Прежде Эд успевает хоть как-то сформулировать свой вопрос, Кас немного крепче сжимает его пальцы в своих — а потом вдруг немного наклоняется вперёд и целует его в лоб. Просто плавно и легко касается своими сухими губами, но Эда всего словно электричеством пробивает от какой-то потрясающей интимности мгновения. Это что-то куда более личное и особенное, чем поцелуй в губы, — нечто совсем другое. Когда Кас снова отстраняется, Эд определённо не хочет думать о том, насколько по-собачьи преданно выглядит его собственное лицо в этот момент. Он доверяет увидеть это только Касу и никому больше. Но потом какая-то тень находит на Каса, стирая это потрясающее восхищение с него и разрушая всю их отрешённость от остального мира. — То есть тебе неприятная каждая минута нахождения на улице зимой? — медленно спрашивает он не громче полушёпота. — Получается, всё то время, пока мы… Эд просто не может позволить ему додумать эту мысль. Быстрее, чем он сам успевает сообразить, Эд уже придерживает его подбородок пальцами, обращая на себя бегающий нервный взгляд и не давая отвести его в сторону. — Нет, стоп, стой, погоди, — торопливо останавливает он его тоже вполголоса. — Ты разве не понял? Это всё было до тебя. — В отчаянии Эд неверяще качает головой: — Аргх, тебе настолько нравится заставлять меня говорить все эти сентиментальные вещи вслух, да? Боже… Ладно. — Он снова смотрит Касу прямо в глаза. — Я боялся льда и холода до тебя. С тобой мне не страшно — я не знаю почему! Просто теперь зима ассоциируется у меня не с тем случаем, а с тобой — мы впервые встретились, когда уже выпал снег, и с тех пор ты… я не знаю… не оставляешь меня. Даже если ты сам не рядом, я всё равно постоянно думаю о тебе, и это… — он мучительно подбирает слова. — Это помогает. Не бояться. Понимаешь? Хотя о чём я, это всё такая бессвязная чушь, прости, я… Эд не привык, что его фразы в принципе прерывают, — но кажется, что Кас существует в этом мире для того, чтобы постоянно его удивлять. Потому что на этот раз он просто физически кладёт ладонь поверх его рта, и Эд останавливается в ту же секунду, полностью шокированный. У Каса снова странный взгляд. Завораживающий. Гипнотизирующий. В глубине души Эд немного боится того, сколько власти над ним имеет один только этот взгляд. — Дверь можно закрыть? — тем временем интересуется Кас и как ни в чём не бывало убирает мешающую Эду ответить ладонь с его рта. — Чего? — всё ещё отчасти оторопело переспрашивает он, до сих пор чувствуя фантомное прикосновение к своим губам. — Эту дверь, — для пояснения кивает Кас в сторону входа в комнату, но не отводит взгляд. — Можно закрыть? В смысле, запереть. — Эм. Да? Эд даже не понимает, что происходит. Мысли в голове после долгожданного, но слишком откровенного признания кажутся невыносимо вязкими и заторможенными, будто с ограничением на скорость. И он продолжает не понимать, когда Кас встаёт, делает пару шагов к двери, поворачивает замок под ручкой (хотя вряд ли бы Люси на самом деле подумала вломиться к ним без спросу, справедливости ради). Замирает ненадолго. А потом он оборачивается. И за секунду Эд понимает. Словно по-настоящему оголодавший, Кас налетает на него, и вот уже всё, что может делать Эд, это только стараться не задохнуться от серии поцелуев, торопливых и порывистых, рассыпавшихся по всему его лицу. Успевать отвечать на них бесполезно даже пытаться — и Эд вместо этого борется с зарождающимся где-то в глубине горла смехом. Кажется, всего секунду назад он выворачивал тут всю свою душу наизнанку, признаваясь в своём самом огромном и глупом детском страхе, сжимаясь от самоуничижения, — а сейчас уже с трудом сдерживает улыбку и задыхается от гудящего в воздухе вокруг них ощущения счастья. Это нормально? Так и должно быть? Потому что за чувство того, как из его костей постепенно уходят дрожь, холод и страх, Эд готов отдать буквально всё, что у него есть, а то и больше. Он всё ещё ничего не понимает, но тут, со всех сторон окружённый теплом, прикосновениями и любовью, никакие ответы на его вопросы не имеют для него абсолютно никакого значения. В конце концов Эд всё же упирается руками в плечи Каса и немного отталкивает его от себя, посмеиваясь в ответ на ответный глухой протестующий звук, который похож на несогласное скуление из глубины горла. С такого расстояния видно, как глаза Каса горят. Почти буквально. Сияют так, что — Эд уверен — они могли бы источать свет в полной темноте, как самые яркие звёзды посреди непроглядно чёрного космоса. Каждый раз у Эда дыхание перехватывает, и он совершенно ничего не может с этим поделать. А главное — он и не хотел бы это менять. Никогда на свете, ничего из этого. Совсем. — Что на тебя нашло? — всё же спрашивает он. А Кас будто только ожидает этот вопрос — слова льются торопливо в попытках выразить все быстро смешивающие чувства, которые сменяют друг друга одно за другим. — Ты потрясающий! Я знаю, как сложно бывает бороться со своими страхами, а ты просто… — он в каком-то растерянном восторге зачёсывает назад волосы, пока второй рукой пытается непонятно жестикулировать в воздухе. — Просто делаешь это! Как будто это легко и каждый может так же преодолеть свои старые травмы. Боже… Я даже не могу завидовать тебе, настолько ты меня восхищаешь. Его голос задыхающийся, с этим странным оттенком — будто бы на грани истерики, но не плохой. Какой-то иной. Хрупкой и уязвимой, переполненной эмоциями, но точно не плохой. Однако Эд слышит из всего этого только главное. — О чём ты? Чего ты боишься, Кас? Парень перед ним заминается. Снова проявляются эти нервные попытки избежать прямого взгляда, и на этот раз Эд не мешает ему скрываться. Пока он просто наблюдает. — Это было бы справедливо, верно? — хмыкает Кас, обращаясь словно бы не к нему, а к комнате в общем. — Секрет за секрет? Так делают друзья? — Не знаю, до тебя у меня ни одного не было. И, — Эд слегка толкает его локтем, — друзья? Серьёзно? Мне кажется, это называется уже немного по-другому. Кас в ответ издаёт намеренно ненатуралистичное «ха-ха», но взгляд у него при этом совсем не весёлый, а напряжённый, неуверенный. — Не торопись. Может, ты ещё передумаешь. — Эй, Каспиан, — зовёт его полным именем Эд и говорит со всей искренностью, на которую способен: — Не существует буквально ничего, что могло бы вызвать во мне неприязнь к тебе. Правда. Даже если ты сейчас закроешь эту тему и не скажешь больше ничего, я никуда не исчезну. И если ты расскажешь, и если ты промолчишь, я всё ещё буду тут. Я тебя не оставлю. Обещаю. Под конец Кас не выдерживает — начинает чаще моргать и немного отворачивает лицо. — Ты заставишь меня рыдать. Нечестно, — то ли в шутку, то ли всерьёз жалуется он, и Эд просто физически не может не протянуть руку, чтобы немного запутать пальцы в чёрных волосах и утешающе прочесать густые пряди. Благодаря этому Кас поглядывает на него искоса с вопросом во влажно поблёскивающих глазах. — Это была бы относительно небольшая жертва за то, чтобы ты понял всю серьёзность моих намерений, — мягким и ровным уверенным тоном предупреждает Эд. Он не знает, откуда это появилось, потому что есть какая-то пугливая часть глубоко внутри него, которая всё ещё сомневается, — но тем не менее это правда. Эд серьёзен в каждом слове. Он не шутит. И он знает, что Кас поймёт его правильно. Даже если пока обсуждать такое немного рано, они знакомы всего месяц. На долю мгновения между ними повисает пауза. Потом Кас закрывает глаза — а когда открывает снова, то там вместо какой-то собственной затаённой боли уже есть мерцающие и хитрые огоньки смеха. — Оу, прямо намерений? — растягивает гласные он. — У тебя что, есть на меня планы, Эд? И Эд не против поддержать шутку, потому что верит, что они ещё вернутся к этому разговору позже. — Ну всё, всё, ты же понял, — отмахивается он, с улыбкой качая головой. — Ты можешь точно не бояться меня, Кас. Теперь это уже его первый ход — наклониться и поцеловать. Только не так, как наверняка этого ожидает Кас. Но у Эда всё ещё согревающим теплом отзывается тот поцелуй, который Кас прижал к его лбу совсем недавно, и Эд хочет оставить ему на память что-то такое же совершенно особенное и неповторимое. У Каса крупно вздрагивают ресницы, когда мягкие губы касаются его переносицы и задерживаются там на пару лишних секунд. Кажется, они оба задерживают дыхание на это время. А когда Эд отстраняется — у него чуть не замирает сердце. Потому что в выражении открывшего глаза Каса… Там только болезненно глубокая преданность. «Ты — всё, чего я когда-либо хотел», — витает в воздухе где-то между ними. Полностью взаимное. Даже если пока ещё не произнесённое ни разу вслух. — Ты должен встречаться со мной, — вдруг первым говорит Кас и, кажется, сам удивляется тому, что именно это разрывает тишину между ними. А Эд вот нет, ничуть не удивлён. Он лишь привычно усмехается и чуть склоняет голову набок. — Ты со мной тоже. Закроем два долга одновременно? — азартно щурится он, пока Кас в ответ любяще-раздражённо закатывает глаза. — Просто замолчи. Ещё один поцелуй скрепляет их сделку — стоит думать, оба долга и правда оказываются погашены одновременно, никаких нареканий ни от одной из сторон.

…

Погрузиться в собственный мир так, будто за его границами не существует абсолютно ничего, — это такое прекрасное чувство. Вот только длиться долго оно не может, в особенности — если ты часть большой семьи. Уж Эд о таком не понаслышке знает. А вот Кас выглядит немного паникующим, когда сквозь все стены квартиры и до сих пор запертую дверь комнаты становится слышен шум, с которым кто-то входит с лестничной клетки в прихожую. Эд только успокаивающе хлопает своего парня (ведь парня же, верно? верно?) по плечу и совершенно спокойно идёт приветствовать вернувшихся обоих старших Певенцев — судя по количеству голосов и оживлённости, с которой они уже о чём-то говорят с Люс. Петя кивает младшему брату абсолютно обыденно и привычно, но потом его глаза забавно округляются, когда он заглядывает ему за спину. — О, Кас. А что ты тут делаешь? Хах, кажется, этот вопрос сегодня уже звучал. В любом случае, Эду даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Кас совершенно не представляет, что нужно сейчас говорить. И — это очевидно каждому, кто общался с ним дольше пары часов, — Кас потрясающе и совершенно не умеет врать. А вот сам Эд умеет. Получше некоторых, между прочим. Вечный сарказм творит чудеса с тем, как окружающие воспринимают твои слова. Он потом ещё точно пожалеет о своём ответе, Эд знает это точно. Но у них нет ничего лучше, и он заставляет себя звучать как можно неприязненнее и неохотнее. — Литература мне мозг выжигает, поэтому я… — Эд крепко-крепко сжимает зубы, прежде чем через силу выдавить слова, которые он не произнёс бы больше ни в какой другой ситуации в своей жизни: — я попросил его мне помочь. Вот что вы думаете о «Бесах»? А этот книжный червь зачитал мне полуторачасовую лекцию вообще без пауз, я там чуть не сдох. — Эй! — рефлекторно вскрикивает где-то позади Кас, но так продать их историю даже легче. Сохранять недовольное выражение лица и не улыбнуться при этом почти невозможно, но Эд прилагает все свои силы — нельзя вскрыть их и без того жалкое единственное прикрытие, как бы сильно ни хотелось. И так хватает риска с тем, что его семья ни за что не поверит, что Эд мог на самом деле кого-то сам попросить о помощи, — это уже звучит совершенно непохоже на него. — Ну надо же, неожиданно… — предсказуемо удивлённо вздыхает Сюзанна, пока вешает куртку на место в прихожей. — А я-то думала, чего ты с нами не пошёл Кас. Мог просто сказать, что собирался Эду помочь, мы были бы рады и даже не стали бы так сильно мучать тебя вопросами об отсутствии. — Буду иметь в виду на будущее. — Ну что, по чашечке чая тогда? — снова вмешивается Петя, оглядывая всех присутствующих и уже делая пару шагов к кухне. — Мы замёрзли. Хочешь присоединиться, Кас? Когда ответ — очевидное «давайте» или вроде того — не следует в течении пары секунд, Эд старательно небрежно оглядывается на друга. Хотелось бы понять, что его так задержало. Но у Каса снова этот взгляд. Очень тёмный. И — боже — Эд просто надеется, что никто другой не может читать его так же ясно, как он сам. Иначе это было бы крайне, крайне неловко. Наверное, Кас всё же что-то понимает по его глазам в ответ, потому что, продолжая смотреть на Эда и только на него, он немного заторможенно тянет: — М-м… Вообще-то, я немного не закончил лекцию. Эд не может винить себя за ассоциации, но — это звучит как фраза из очень-очень плохого порно. И поэтому ему становится так смешно, что он скалится, мысленно молясь, только бы никто не понял, чему именно. — Да что ты, — фыркает он на Каса, а потом наигранным полушёпотом обращается к сёстрам и брату с фальшивым ужасом на лице. — Заберите его от меня, пожалуйста, умоляю… Старшие реагируют на это одинаково — цыкая и слегка закатывая глаза, как делают всегда в ответ на саркастичные реплики Эда, — а Люс искренне посмеивается, прикрывая рот рукой. Её смех становится немного громче, когда Кас, поддерживая эту игру, с деланно суровым выражением лица тяжело опускает руку на плечо Эда и толкает обратно в сторону комнаты, словно учитель гонит нерадивого ученика обратно к школе. Правда, в процессе Эд шипит, как недовольный кот и недовольно отмахивается, но это к делу не относится, а в итоге они с Касом всё же правда улыбаются, будто двое сумасшедших, за секунду до того, как скрыться за дверью ото всех остальных, по-прежнему стоящих в коридоре. Пока не почувствовавший абсолютно ничего необычного Петя топает на кухню ставить кипятиться электрический чайник, Сюзанна только с неясным подозрением прищуривается в ту сторону, где исчезли Эд с Касом. — Впервые вижу, как Эд вообще улыбается кому-то кроме Люс, — задумчиво замечает она, а потом щёлкает пальцами. — Кстати, точно, Люс, ты же тут была — ничего странного не заметила? Они реально учились всё это время? — М? — вопросительно вскидывает брови младшая сестра. — Нет, ничего странного. Они вообще-то перед моим носом дверь закрыли, а потом ещё и заперли — я удивлена, что они там не поубивали друг друга. Наверняка просто спорили до хрипоты, голоса я вроде слышала. Больше не знаю, а "подслушивание — это очень плохо", — заканчивает она, подражая наставническому голосу матери. — Ага, ладно, ты права, права… — всё ещё с сомнением медленно кивает Сюз, но потом всё же моргает, отмирает и подталкивает Люс следом за Петей. — Пойдём чай пить, тебе всё равно горло надо вылечить до следующей недели. А эти двое пусть дальше мучаются. Сами потом придут, если Эд сможет вывернуться из рук Каса, ха-ха! Никто не видит хитренькую ухмылочку, с которой Люс в последний раз оглядывается на закрытую комнату, ведь после этого она быстро, как ни в чём не бывало отправляется на кухню вместе со старшей сестрой, которая так ничего и не заподозрила. В отличие от самой Люс.

…

На самом деле, есть что-то абсолютно опьяняющее в том, чтобы целоваться со своим тайным парнем, прекрасно зная, что буквально за стеной, за даже не запертой на этот раз дверью находится вся твоя семья. Которая наверняка была бы очень и очень не рада, если бы узнала о таком. Ну или как минимум шокирована до глубины души, что тоже нехорошо. Разумеется, Эд не планирует оправдываться за то, что в такой ситуации у него немного сносит крышу от одних только мыслей об этом. Самую малость. И вообще, раньше он даже не подозревал, что ему такое понравится. Но здесь и сейчас — от чувства риска у него правда кружится голова, и это потрясающе. А Касу потом приходится прятать за воротником рубашки след любовного укуса и с недовольным шипением растирать кожу на собственной ладони, которую уже он сам сжал между зубами слишком сильно в попытках не шуметь и оставаться максимально тихим. Вот уж что точно не получилось бы объяснить ни при каких условиях. Хотя Эд в лоб не понимает, какие вообще нужны объяснения - ну, помимо того, насколько, оказывается, безумно удобно быть ростом как раз примерно по шею своего парня, которую очень сильно хочется покусать, заявив свои права на этого человека. А ещё он знает, что по-настоящему недовольный Кас звучит совсем по-другому - как минимум не так нежно. И, что ж. Возможно, глядя на то, как Кас за чаем свободно перешучивается с Люс и параллельно старается выслушивать в равной степени обоих старших Певенцев и при этом поддерживать разговор с обоими же, Эд лишний раз уверяется, что ему попался лучший человек на свете.

…

Дальше время бежит какими-то семимильными шагами. Казалось, вот только недавно начинался ноябрь — а уже движется к концу декабрь. Повсюду в городе появляется новогодний декор, буквально на каждом шагу теперь, и Эд в полном отсутствии настроения иногда шипит на украшения, когда находится совсем в упадке и его всё вокруг бесит. Кас находит такое странное поведение необоснованно милым. Даже смеет заявлять это вслух. Тогда Эд бесится ещё больше и становится ещё забавнее. Где-то между всем этим Кас успевает ему по частям рассказать тут и там о своих настоящих страхах. У него они представляют собой не единую историю, как у Эда, а скорее мозаику из разрозненных кусочков. В любом случае, скоро Эд узнаёт об умерших родителях, ужасных опекунах и маленьком двоюродном брате, после рождения которого жизнь дома для него стала совсем невыносимой, — вот он и старается побольше проводить времени в школе, на улице, в гостях, где угодно, главное — чтоб не дома. И над всем этим постоянный страх одиночества и брошенности, не отступающий ни на секунду. Эд считает, что это ужасно. Кас пожимает плечами, а потом искренне улыбается и говорит, что с появлением Эда в его жизни всё стало намного легче. Во всех отношениях. Кажется, этого всё ещё недостаточно, судя по иногда застывающему взгляда Каса или тому, как он временами начинает нервозно заламывать пальцы, прикусывать губы или ерошить свои волосы, бесконечно зачёсывая пряди назад, — миллион нервных тиков в одном человеке. Эд коллекционирует и запоминает каждый, чтобы потом отвлекать от плохих мыслей по мере своих сил. Потому что это то, что он правда хочет делать для этого человека. Теплота ответного благодарного взгляда Каса, когда он замечает, сжигает Эда дотла. И в то же время согревает, как свет солнца, в потоке которого Эд хочет оставаться вечно. Или что-то посередине между этими двумя крайностями — он пока так и не решил, но он понимает, что ему на самом деле и не нужно. Кас может быть и тем, и другим сразу. Возможно — всего лишь возможно — для Эда он уже стал всем. Если со всеми своими внутренними проблемами, демонами и страхами он всё ещё продолжает оставаться идеальным для Эда человеком, то сам Эд чётко намерен хранить и защищать его сердце так старательно, как только может. А когда он замечает, что Кас делает то же самое взамен для него, эта жизнь становится ещё прекраснее. ...А потом вдруг резко до конца декабря остаётся всего пара дней. Это, наверное, смехотворно и нелепо, что они сблизились так сильно за такое короткое время. Всего два неполных месяца прогулок на морозе, искренних глубоких разговоров и пряток от остальных Певенцев со своим одним на двоих общим секретом. Слишком мало, чтобы называть это чем-то, верно? Между ними нет ничего, кроме непроизнесённого вслух и в то же время кажущегося недостаточно всеобъемлющим слова «влюблённость». Кроме тайных косых взглядов и глубоко личных прикосновений за закрытыми дверями. Кроме всё новых и новых поцелуев, каждый из которых заставляет беспокойство в голове улечься, тепло разлиться по венам, а сердце так восхитительно-мучительно заныть, словно его касаются самые достойные на свете. И это ещё с учётом, что из них двоих именно Кас был романтиком, а не Эд. В общем, они одновременно и торопились, и не торопились в своём сближении. Просто оно шло так, как шло, и противостоять неизвестному темпу было невозможно, только следовать. ...А потом оказалось, что через считанные дни уже Новый год. Праздник для всех самых близких. А это значило, что Кас сбежит из дома на весь вечер. Потому что он однозначно не был близок с теми людьми, которые жили с ним в одном доме. И, ещё раз, Эд — не романтик. И даже не особо эмпатичный или чувственный человек в целом. Он просто… …просто не может смотреть на то, как у Каса каждый раз появляется этот фальшиво небрежный взгляд в пол и эти самоуничижительные шутки, будто ничего не происходит и всё в порядке. Это невыносимо. Все вокруг — слепые идиоты, если не хотят ему помочь. А сам себя Эд никогда слепым не считал. И уж тем более идиотом. Вот так и получается то, что получается. Это само 31 декабря, без нескольких минут полночь. И Эд уже успел помочь перенести на стол все салаты, которые нарубили в шесть рук все женщины их семьи, потом немного посидел рядом с отцом, который вместе с Петей переставлял тумбочку с телевизором на более удобный ракурс, чтобы всем за столом было хорошо видно экран. Разумеется, всё остальное время они могут не особо много его смотреть, но под Новый год включить — обязательная традиция праздника. Он успевает даже немного посидеть вместе с семьёй. Это весело, потому что за столом громко, но как-то по-хорошему, по-праздничному, что даже Эду нравится. Витающая в воздухе атмосфера способна кого угодна заставить улыбаться самым искренним образом. И вот оно. Бьют новогодние куранты — как всегда раскатисто, торжественно и гулко, из года в год одинаково, но ощущение каждый раз словно какое-то неуловимо разное. Обновлённое. Никогда Эд ещё не чувствовал себя таким живым в Новый год, как сейчас, пока сидит за этим столом со всей своей роднёй, но сознанием, если честно, совсем не здесь. Раз, два, три… Отец разливает шампанское себе и жене, а потом и Пете, которому единственному из детей «уже можно», а у всех остальных только сок, как и положено. Четыре, пять, шесть… Петя о чём-то шутит, Сюз рядом прыскает от смеха и толкает его плечом, а потом пересказывает отвлёкшейся маме рядом. Семь, восемь, девять… Эд переглядывается с Люс, не в силах уместить беспокойное восторженное чувство в своей груди, — и младшая сестрёнка тут же улыбается ему в ответ и одобряюще кивает. Десять, одиннадцать, двенадцать! Квартира, как по команде, вспыхивает поздравлениями в узком семейном кругу, поздравления переливаются радостью наперебой, всё смешивается в единую кутерьму празднества. А когда угасает эхо последнего удара курантов, идиллию разрезает отдалённый звук хлопнувшей двери. И все замечают, что за столом теперь кое-кого не хватает. — Всё в порядке, он скоро вернётся, — авторитетно заявляет Люс, успокаивающе кивая родне. Родители немного с сомнением качают головами, но потом переглядываются и усмехаются — наверное, вспоминают, что сами и не такое ещё делали в том же возрасте. — Он что, просто сбежал? — переспрашивает непонимающе Петя. — Да говорю же, он ненадолго. — И ещё эта улыбка… — с подозрением хмурится Сюз. — Непривычно даже. Что это с ним? — Влюбился, что ли? — посмеивается в свой бокал шампанского Петя, и он явно всего лишь шутит. А вот Люс — совсем не шутит. Загадочно улыбнувшись, она смотрит вслед временно покинувшему их брату и вспоминает его слова, когда он предупреждал её, куда именно исчезнет в Новый год. — Ещё лучше — влюбился взаимно. Она говорит это совсем тихо, чтобы не услышали родители, но вот Сюз и Петя явно её слова улавливают — и в один момент затихают, обмениваются вопросительными взглядами. А Люс только продолжает улыбаться и ничего больше об этом не говорит.

…

В небе только-только вспыхивают первые фейерверки наступившего нового года, когда Эд врезается губами в губы Каса, который немного посмеивается и без сомнений целует его в ответ. Они стоят во дворе, там вообще-то в любой момент могут появиться люди, которые тоже решат высыпать из своих домов на улицу сразу после боя курантов, — но это новогодняя ночь, где всем в сущности плевать на случайных незнакомцев вокруг. Поэтому они совсем не боятся. На небе сверкают пёстрые цветные искры, молнии и вспышки, но Кас светится намного ярче них всех от своего счастья, когда ему удаётся притянуть Эда ближе за шею и найти кусочек открытой кожи, которой он трепетно касается кончиками пальцев. У него холодные губы, и Эд с дрожащим от восторга сердцем греет их своими. Потому что это правильно и так и должно быть. Они должны быть. В груди стучит что-то почти эйфорическое, когда Эд понимает, что ему и самому немного холодно, да — но при этом совсем не страшно. Впервые за много-много лет от холода ему не страшно, не хочется запаниковать или вылезти из собственной кожи. И он знает, что наверняка за всю жизнь не сможет подобрать достаточно слов, чтобы выразить Касу всю свою благодарность, но почему-то ему кажется, что это и не нужно — что каким-то образом Кас всё понимает сам, читает между строчек, прикосновений и поцелуев всё, что Эд хочет, но не умеет сказать. И это так прекрасно. И никогда не будет достаточно. Когда они всё же отрываются друг от друга, на небе всё ещё цветут ослепительные и шумные фейерверки. Они шумные, как и восторженные крики людей где-то в отдалении, но если склониться ближе друг к другу — ничего из этого совсем не мешает говорить. У Каса на лице улыбка настолько тёплая, что Эду немного хочется её лизнуть. Совсем чуть-чуть. Только чтобы убедиться, что на вкус она такая же сладкая, как на вид. Пока Кас не разрушает момент, старательно копаясь с чем-то в своём кармане — в своём внутреннем кармане, то есть ему приходится частично расстегнуть свою куртку прямо посреди этого проклятого зимнего мороза под полным, если честно, ужаса взглядом Эда — и доставая оттуда какой-то предмет так бережно, будто это в самом деле что-то бесценное. Хотя выглядит это как слегка помятая ветка какого-то растения. — Знаешь, что это? — с неумеренной радостью заглядывает Кас в глаза Эду. — В своём классе я отличник по биологии уже много лет подряд, дай сюда! — закатив глаза, Эд очень старается не дать другу воспользоваться их разницей в росте и в итоге перехватывает веточку, подтягивая ту ближе к своим глазам, чтобы рассмотреть в свете рыжего фонаря, — а потом прикладывает все свои силы на то, чтобы не рассмеяться. — Омела, ты серьёзно? Внезапно потянуло на британские традиции? Ты где её вообще смог откопать? Пальцы в перчатках обводят гладкие вытянутые листики и небольшие скопления белых ягод на слегка подвявшем растении, которое тем не менее всё ещё вполне живо представляло собой предмет классической рождественской традиции. Разве что ни разу не русской. Это странно, что Эд всё равно чувствует от неё завораживающий дух праздника? Даже если до недавних пор совершенно не любил Новый год и презирал его отмечание? Впервые Эду плевать на причины своих действий. И даже на попытки оправдать себя. Ему просто весело. Он отмирает, когда получает лёгкий шутливый удар в плечо. — Специально для тебя нашёл это настоящее новогоднее чудо, а ты не ценишь! — фыркает Кас слишком уж наигранно, но сразу после этого тон его голоса меняется. Превращается во что-то глубокое, мягкое, уязвимое. — Ну же, Эд. Кас почти шепчет эти слова, и после них в воцарившейся тишине Эд может услышать далёкие крики детей из соседнего двора вместе с хлопками петард, спор каких-то подвыпивших мужиков за углом и лай собаки в квартире на втором этаже. Но всё это блекнет и теряет значимость, не регистрируется сознанием в полной мере, пока они здесь только вдвоём и Кас смотрит на него таким тёплым взглядом, который должен быть в силах расплавить все эти новогодние сугробы в городе — а плавит почему-то только тот лёд, что уже много лет, с того самого случая в детстве, насмерть сковывал сердце Эда. Впервые за всё это время он может по-настоящему дышать — дышать и не задыхаться стылым воздухом вокруг, потому что тот согревается в почти отсутствующем пространстве между их телами. Вместе с первым настоящим выдохом из Эда вырывается смешок, глупый и искренний. — Ты романтик, — как обвинение кидает он Касу, а тот улыбается так, будто это самый щедрый комплимент, который он слышал в своей жизни. Может, на самом деле так и есть. — А это плохо? И я твой романтик, потому что вот уж тебе романтичности в крови явно недостаёт! — Брось, тебе не нужны никакие хитрые схемы, чтобы получить от меня поцелуй, я и так это сделаю, придурок. Есть этот момент застывшего времени, когда каждый из них замирает. Не в ожидании отказа или согласия, а… просто для осознания. Осознания «да, это теперь правда моя жизнь», или «да, мы правда это делаем», или «да, о боже, он и правда меня любит». А точнее, всего этого сразу. А ещё даже в такой момент полного покоя и счастья у Каса сохраняется его неловко-робкая улыбка, которую он показывает лишь самым особенным людям в своей жизни, бегающий, вечно ищущий чужого одобрения взгляд и колеблющийся, искренне вопросительный тон: — Пожалуйста?.. И мир окончательно размывается. Потому что Эд целует его так, словно новый год никогда не наступит, а всё время мира возьмёт и закончится здесь и сейчас, в следующую секунду. И если этот поцелуй — последнее, что им удастся сделать в жизни, — то пусть он будет идеальным, и гори тогда вся остальная вселенная синим пламенем. (На самом деле, их широкие улыбки сильно мешают нормальному поцелую, и это полное безумие — им приходится оторваться друг от друга, чтобы буквально отсмеяться, заливисто и надрывно, будто они пьяны или под кайфом. Кажется, этим смехом они даже привлекают внимание какой-то спешащей по улице незнакомки, которая чуть ли не шарахается на противоположную сторону улицы, но обоим плевать. Эду слишком хорошо, чтобы даже думать об этом, поэтому он только утыкается лицом во вздрагивающее плечо Каса и продолжает сдавленно посмеиваться вместе с ним, едва успевая набирать воздуха в лёгкие.) Неожиданная идея резко заставляет Эда успокоиться, и это просто новый вид мягкого тепла, которое теперь не покидает его тело, несгораемо тлея где-то внутри. Не хочется думать над своей внезапной мыслью дважды, сомневаться в ней, подвергать анализу или критике — она кажется слишком прекрасной. Вместо всего этого Эд лишь немного отстраняется и заглядывает в глаза Касу, который всё ещё немного щурится после смеха. Такой красивый, такой близкий, такой его. Эд просто подчиняется потоку, не даёт себе и малейшего шанса на отступление, без предупреждения говорит прямо так, не моргая: — Пойдём к нам. — Что? Недоумение во взгляде Каса не разрушает магию момента — ничего больше не может её разрушить, Эд уверен, и он слишком окрылён своей идеей, слишком заворожён и вдохновлён, чтобы обдумывать её. Под собственные попытки описать только что пришедшую мысль словами Эд обхватывает запястья Каса своими руками и ненавязчиво тянет, пытаясь увлечь замершего друга за собой. — Давай, давай, пойдём в квартиру. Там все тебе будут рады. Ты же не вернёшься сейчас к себе домой? — риторически спрашивает он, потому что заранее знает ответ и знает, что Кас скорее пробудет полночи на улице посреди зимы, чем проведёт всё это время за одним столом со своими неприветливыми опекунами. — Нет, но… — ожидаемо, в полном замешательстве пытается возразить Кас, однако Эд не даёт ему и шанса, с силой одёргивая за край длинного шерстяного шарфа. — А я тебя не оставлю. И тогда получается, что либо мы вместе полночи ходим по этой отвратительной, чертовски холодной и оледеневшей улице, либо ты прямо сейчас поднимаешься наверх и в тепле и безопасности празднуешь вместе с моей семьёй этот Новый год. Решай, Каспиан. Нет, это совсем не манипуляция, что вы. Всего лишь здравое аргументирование своей точки взгляда. Не более. Эд уверен, в суде его бы оправдали. Кас всё равно не то чтобы прислушивается к нему. Он сомневается. Эд видит это в опущенных глазах и нервно сжатых пальцах. Но главное — слышит в надломе по-настоящему горьких слов: — Я никому там не нужен. Меня не ждут. Хотя они стоят близко-близко, на секунду Эду кажется, что их разделяют километры. Ужасные километры ледяной пустоши, которую по-настоящему стоит бояться. Но Эд отказывается сегодня бояться чего бы то ни было. — Эй. — Он касается щеки Каса рукой в перчатке и мягко заставляет его смотреть в свои глаза. — Я буду рядом. Ты нужен мне. Брат и сёстры тоже будут тебе рады. И я разве не рассказывал, что наша мама уже как минимум пару раз делала Сюз замечания, что было бы хорошо, если бы она привела домой кого-то вроде тебя в качестве своего парня? Думаю, там все уже как минимум наполовину в тебя влюблены. Это работает, хотя бы отчасти — Кас хмыкает, всё ещё не выглядя убеждённым, но при этом он слегка улыбается уголком губ. — А кто-то и не наполовину, хм? — А кто-то — это я, да. Ты не пожалеешь. Обещаю. Эд не осмеливается больше давить. Кажется, что ещё всего одно неосторожное слово — и Кас откажется наотрез. Поэтому Эд больше не говорит. Он лишь улыбается — ободряюще, обнадёживающе, находя в себе такие неисчерпаемые запасы этих светлых чувств, о которых раньше и подумать не мог, — и просто на этот раз молча тянет Каса за руку в сторону подъезда, освещаемого немного помигивающей белой лампочкой, которая заставляет снег вокруг блестеть и переливаться. Эд не чувствует в Касе никакого настоящего сопротивления. Уже только на лестнице, в пролёте между первым и вторым этажом, он слышит первые с момента этого безмолвного подчинения слова Каса — это приглушённое бормотание, и Эд даже не уверен, что вообще должен был его услышать. — Обычно, прежде чем вместе отмечать семейные праздники, люди должны быть в отношениях скорее два года, чем два месяца… Этот тон вызывает у Эда постыдно широкую и гордую усмешку — которую он почти не прячет, когда на ходу оборачивается на Каса и видит его слегка нахмуренное лицо. — Что я слышу — это ты, и недовольно ворчишь? Я на тебя ужасно действую, тебе стоит срочно прекратить со мной общаться. И даже если Кас сейчас немного на Эда обижается и делает то, что не особо хочет, — всё равно он мгновенно вскидывает голову, чтобы быстро и уверенно отрезать: — Ни за что! Это так мило, и Эд чувствует сейчас к нему такую огромную привязанность, что ему стоит невероятных усилий не остановиться, чтобы снова его поцеловать. … Тёплый воздух квартиры немного ошеломляет и сбивает с толку, но даже это Эда остановить не может. Он проталкивает Каса внутрь перед собой, потом входит сам и сразу захлопывает и запирает дверь позади — чтобы у гостя не было никакого соблазна откатить свой смелый поступок назад. На шум выходит сурово скрестившая руки на груди мать семейства Певенцев, Елена, и Эд делает над собой ещё одно маленькое усилие, чтобы не отступить. В любом случае, как же хорошо, что румянец на его лице теперь ещё какое-то время можно списывать на уличный холод. — Мам, это Кас, помнишь его? — не моргнув и глазом спрашивает он, снимая шапку. — Мы сейчас случайно внизу во дворе пересеклись, пока на фейерверки смотрели, и он сказал, что не против к нам ненадолго заглянуть. Ты же согласна? Наверное, такой его напор смутил мать, потому что она больше не скрещивает руки, а на её лице постепенно проявляется рассеянная улыбка, когда она наконец обращает больше внимания на парня, которого привёл с собой её младший сын. — Конечно, почему бы нет, — в итоге кивает она. — Добро пожаловать, эм… — Каспиан Тельманов. Я одноклассник Пети. — В знак приветствия Кас тянет ей ладонь для рукопожатия, совсем как серьёзный взрослый. Эд едва сдерживает ухмылку от мысли, что совсем недавно эти самые пальцы гладили его по щекам, обнимали и отказывались отпускать. Ничто в учтивой улыбке Каса не выдавало то, как всего пару минут назад он совершенно бессовестно и самозабвенно целовал губы парня, матери которого теперь вежливо жал руку, — и это ощущалось потрясающе. — А, точно! — тем временем Елена вспомнила Каса по имени и приглашающе взмахнула рукой. — Ну раздевайся быстрее, у нас легко найдётся ещё одно место за столом… Дорогой! Выйди поздороваться с гостем! Да, последовавшее за добродушным приветствием от отца семейства и приглашением за стол безмерно удивлённое лицо Пети, который только увидел, кому именно его мама отодвигает свободный стул, стоило видеть. Десять из десяти, Эд давно не хотел так сильно подколоть брата за его бурные немые реакции. Судя по хитрому взгляду Люс, она его чувства разделяет полностью. И пока мама, за неимением других кандидатур, вопросительно переглядывается с Сюз отчётливым «я что, не знаю чего-то о тебе?», а та отвечала ей гневными молниями отрицания в глазах, Эд устраивает похожую зрительную дуэль с Люс. Потому что, ну, это Люс. Она единственная в курсе, только ей сам Эд всё рассказал какое-то время назад — и она единственная одним только мимолётным взглядом на Каса, задумчиво облизывающего свои губы, которые слегка распухли от, возможно, не совсем мороза, уже выражает полное, слишком полное понимание ситуации. Так что вот прямо сейчас Эд пытается отбиться от уже её воистину ужасных намёков, передаваемых стремительными перебеганиями взгляда с него на Каса и мельчайшими изменениями ироничного изгиба брови и тонкости подзуживающей улыбки. Временами эта чертовка бывала просто невыносима, как бы Эд свою дорогую сестрёнку ни любил до глубины души. Дело становится ещё хуже, когда Петя, заметивший их подозрительно пристальные переглядки, присоединяется, отвлёкшись от разговора с отцом. Эд не имеет уже никаких моральных сил, чтобы отмахиваться ещё и от его непонимающей физиономии, поэтому вместо всего подобного просто утыкается носом в свою тарелку, полную новогодних салатов. А ногой, возможно, крайне случайно задевает под столом ногу Каса — а потом решает так и оставить, прижав эту постоянную точку контакта их лодыжек надёжнее и крепче. Всё равно об этом не узнал бы более никто, кроме них двоих. И да, Эд отказывается поднимать взгляд и снова видеть этот чёртов фирменный всезнающий взор Люс. Просто. Отказывается. Терпения у него как раз хватает на то, чтобы дождаться момента, когда станет уместным сбежать на кухню и в её уединении немного перевести дух. Наблюдение за постепенно закипающим чайником на плите успокаивает, и Эд, и без того почти не участвовавший в разговорах за столом, надеется, что там его потеряют надолго. Но даже при учёте расстояния в половину квартиры он всё равно слышит голос, на который и так настроен всем своим существом. В гостиной около двери Кас говорит: — …Нет-нет, я хоть и гость, но так неожиданно вломился, что просто чувствую себя обязанным помочь… Да мне правда не сложно, Елена Владимировна! Я только рад вам помочь, давайте… Уже спустя минуту Кас гремит унесённой со стола посудой возле раковины, но даже так Эд всё равно чувствует его взгляд на себе, и улыбается от этого ощущения. — Твои родители потрясающие, — начинает Кас, протирая руки полотенцем. — Даже если они немного… — Надоедливые? — услужливо подсказывает Эд. — Утомляющие? Настойчивые? — Любопытные, я хотел сказать. Я такого не ожидал, но они приятные люди. Говоря это, Кас уже движется через всю кухню — чтобы в следующий же момент рухнуть в объятия Эда и обвить его своими руками. Хотя в этом положении и есть определённый риск, всё же они в целом в безопасности: невозможно не услышать шаги кого-то идущего по скрипящему полу коридора к кухне, а стоят они не настолько компрометирующе, чтобы не успеть отскочить друг от друга на метра два при первых же звуках приближения. Ощущение близости слишком приятное, чтобы не пользоваться им каждую подходящую (и не очень) секунду. Эд утыкается носом под подбородок Касу и оставляет там лёгкое касание губ, прежде чем заговорить: — Мне кажется, моя мама теперь любит тебя больше, чем меня. Того гляди усыновит, берегись. Довольный Кас в его объятиях, даже недолгих, почти плавится, а его голос звучит ниже и гуще, когда Эд находится так близко. — М-м, ну если это единственный способ, при помощи которого я смогу стать частью твоей семьи, то… Эта фраза заставляет Эда нахмуриться и даже более того — он немного отстраняется, чтобы заглянуть в глаза Каса. На удивление, вместе с игривостью он видит там лёгкую грусть, которая похожа на бледную тень, отбрасываемую каким-то большим и сильным чувством. Большим и сильным чувством потери, ненужности и всепоглощающего привычного одиночества. Эд хочет прогнать эту тоску и эту боль, поэтому даже не успевает подумать, как уже тянет руку к лицу своего друга. — Ты и так уже часть этой семьи, Кас. Ты же знаешь об этом, да? Слова получаются тихими, куда тише, чем он планировал, но на Каса, кажется, всё равно воздействует. Он теперь точно знает. Поэтому нежно льнёт щекой навстречу ладони Эда и доверчиво прикрывает глаза на мгновение, как кот на солнце. Всего мгновение — однако оно одно кажется ценнее всего мира. Замерший во времени кадр, который обязательно должен остаться в их памяти навсегда. Тихая, немного сумрачная кухня квартиры Певенцев, ночная темнота за окном в минуту затишья фейерверков и двое самых обычных парней, застывших глубоко в личном пространстве друг друга. Они дышат одним воздухом, касаются, греются и до боли сильно чувствуют, именно сейчас, эти покой и защищённость, витающие вокруг них. И не существует в мире больше ничего, что могло бы им помешать, как-то прервать это ощущение, потому что оно — самое сакральное и священное, что только может быть на этом свете. Эд задерживается там — так близко, доверительно и уязвимо — на целую одну лишнюю секунду, даже когда бодрые шаги кого-то по коридору к кухне уже слышны вполне отчётливо и неизбежно. Лёгкие шаги. Через раз немного подпрыгивающие. Эд думает, что узнал бы их по одной только вибрации ритма даже в полном вакууме. В следующий же момент, без какого-либо предупреждения Люс с хихиканьем налетает на них обоих, не давая даже шанса отстраниться на сколько-нибудь вежливое расстояние вместо нынешнего «да, мы тут только что были в секунде от поцелуя, спасибо, что заметили», в котором Кас и Эд всё ещё находятся. Наоборот — девочка привстаёт на цыпочки и цепляется за их плечи, сталкивая парней ещё ближе и влезая к ним так, что три их лба почти ударяются друг о друга. Эд успевает поймать только немного удивлённое выражение лица Каса — всего лишь удивлённое, а не напуганное или паникующее. Ощущается уже как огромный успех. — А если бы это не я была? — тем временем хитро хихикает Люс. — Ребята, ну не могу же я покрывать вас всё время, будьте и сами осторожнее, ладно? И всё равно люблю вас. — Она сильнее сжимает их в своих объятьях, а потом вдруг поворачивается к Касу. — Кстати, хочешь остаться переночевать? — Что? — от неожиданности темы моргает он. — Ну, возможно я могла бы уболтать родителей на одно маленькое новогоднее чудо без лишних объяснений, так что… — Люс подмигивает, лучась от лукавой, но доброжелательной энергии младшей сестры. — Воспользуешься? Если хочешь, конечно. Проходит какое-то время напряжения, раздумий, которые Эд не смеет прерывать, почти затаив дыхание. Он только со стороны наблюдает за тем, как полностью посерьёзневший Кас отпускает его и вместо этого кладёт обе руки на плечи Люс, чуть склоняясь к её росту, чтобы смотреть глаза в глаза. — Люс, официально, ты теперь мой любимый Певенец. Он говорит это с прежней напускной серьёзностью, словно жалует рыцарский титул. Девочка, подхватив его настрой, не менее ответственно кивает, принимая свой статус, — а Эд рядом с ними чуть не задыхается от неожиданных глубины, силы и мощи тех чувств, что затапливают его грудную клетку в один момент. Ещё недавно, несколько месяцев назад, он полностью дистанцировался от своей семьи и совершенно не имел друзей. А теперь у него есть это — принимающая его младшая сестра и хронический романтик-парень, который помог Эду преодолеть его самый ужасный и, как казалось, неизлечимый страх родом из детства. И оба этих близких Эду человека сейчас стоят и придуриваются в одинаковой манере, прекрасно ладя между собой. Одно только это зрелище сбивает его сердце со стабильного ритма от слишком большого объёма эмоций, бурей кружащих в его грудной клетке. В глубине души Эд очень рад, что на самом деле не разучился искренне улыбаться. — Но-но, — приостанавливает он Каса, включаясь в общую шутку, — спать ты всё равно будешь в одной комнате со мной, так что советую поменять мнение насчёт любимого Певенца, пока не поздно. Иначе… — Это угроза? — хитро и азартно щурится Кас, пока совершенно невинно проникая в личное пространство Эда так, как можно делать только ему одному. Между их лицами всего жалкий десяток сантиметров, и сейчас как никогда легко вспомнить, чем они занимались на этой кухне за пару секунд до того, как пришла Люс. Кстати о ней. Сестра не даёт Эду даже придумать хоть какой-то ответ, вместо него фыркая: — Нет, это не угроза, это флирт. Вы двое просто отвратительно влюблены. Но держите пока себя в руках в этом доме, умоляю, здесь слишком много лишних глаз, которым вы можете не понравиться. Они все втроём держатся всего пару секунд с бесстрастными лицами — до того как громко, искренне и заливисто рассмеяться вместе, теряя дыхание, как объединённая общим психиатрическим диагнозом группка безумцев. Но если это сумасшествие, — думает Эд, уверенно и близко опираясь на плечо Каса к тому моменту, когда на кухню входит странно косящийся на их хохочущее трио Петя, тоже приплетённый взрослыми к уборке стола, — то он определённо хочет быть сумасшедшим. Потому что это лучший Новый год из всех, что он помнит. Эд, возможно, всё ещё ненавидит зиму и скорее всего продолжит недолюбливать её и дальше. Но это не мешает ему по-настоящему истово, горячо надеяться, глядя в раскрасневшиеся от смеха лица Люс и Каса рядом, что всё же конкретно этот Новый год — первый из очень, очень многих не менее счастливых таких же, которые ещё ждут его впереди в окружении этих прекрасных, любящих его людей, которых сам он любит не меньше. И тогда можно забыть, что где-то на улице лежит снег, а под ним прячется предательский скользкий лёд. Самое главное — Эд больше не чувствует, что этот лёд сковывает его собственное сердце. В самый зимний на свете праздник оно впервые — колотится живее всех живых.