Де-факто

— Расскажите, каким вы его помните? — старенький диктофон шуршал и противно порыкивал, одна единственная лампа над моей головой издавала звуки, казалось, похожие на короткое замыкание целой электробудки — так громко. Холодильник в соседней комнате заскрипел и завыл. В лампу забилась моль. — Как и все в его возрасте, думаю. Тощий пацан с глазами навыкат, ему нравилось отращивать волосы, вроде. У него широченная улыбка была всегда до ушей, он много курил и гонял с нами в футбол. — мой голос звучал хрипло и как-то противно. Не знаю, почему, но мне вообще не хотелось разговаривать. Мне не хотелось открывать рот больше. — А его родные? Вы были знакомы с его семьёй? — диктофон зарычал громче. Моль ударилась об лампу, холодильник затрещал как-то протяжно. Моя голова затрещала ему в ответ где-то за висками. — Конечно. Семья как семья — мамка и бабка в коляске, всегда пыталась напоить нас чаем или всунуть суп, когда я заходил. Он мало про семью рассказывал, точнее, наверное, рассказывать было нечего. У него дома всегда было тихо, насколько я помню. Горло свело судорогой. Я закашлялся. — Что насчет друзей? Он общался с кем то, помимо вас? — Моль толкнула лампу и упала на пол. Я поморщился. — Конечно, с ним весь класс нормально контактировал. Ребята со двора еще с ним дружили. Ну, точнее, мы все нормально общались. У нас же тут город мелкий, все друг друга знают. — Я не помню, чтобы он действительно общался с классом, как и не помню имён и лиц тех людей, которых назвал ребятами со двора, потому что мы вообще играли в футбол крайне редко, и кантовались с кем попадётся. Просто, ну, должны же мы были общаться с кем-то, кроме нас же? Я ни черта не помню, но диктофон счёл мой ответ за правильный и продолжил свое угуканье и рычание. Меня сводила с ума это ёбаная какофония из тишины и мелких отголосков жизни в пустой ординаторской. Казалось, все трещины на кафеле решили разом запищать в тон мелким пылинкам, летающим в воздухе и шепчущим мне что-то на ухо. Но хуже всего все равно звучал мой голос — слишком громкий и не вписывающийся в атмосферу этого унылого и тревожного места. — что насчёт учёбы? — прилично. — был склонен к необдуманным поступкам? — как и все в его возрасте. — вы замечали за ним что-нибудь странное тогда? — нет. — часто перебарщивал с алкоголем? — в час по чайной ложке. — расскажете о его близком окружении? Он спрашивал меня ещё и ещё: про школу, маму, футбол. Кажется, единственное, чего он у меня не спросил, так это длину его ресниц. А мне с каждым вопросом становилось все сложнее вспоминать, и горло болело беспощадно, а мой голос звучал всё отвратительнее и отвратительнее. Как будто я нагло врал все это время и сам же в своих словах запутывался. Это было почти правдой: просто я, как оказалось, почти ничего о нём не знал. Семнадцать минут и тридцать четыре секунды — столько я говорил с ним. Не знаю, зачем запомнил, просто посмотрел случайно на диктофон, когда он нажимал на нём красную кнопку. — Спасибо, Дмитрий, думаю, на сегодняшний день мы можем закончить. Это поможет нам поставить его на ноги быстрее, если мы будем понимать картину до. Хотя, я думаю, вы понимаете, что он мало что может сказать нам о том, что случилось. — Мужчина усмехнулся в кулак и посмотрел на меня так, будто сожалел. Мне ни к хую было его сожаление, этот взгляд говорит мне о полном отсутствии в нём такового. — Хотите к нему зайти? Я могу пустить вас экстерном под шумок. Он сейчас, насколько это возможно, конечно, в стабильном состоянии. Голова закружилась, в горле пересохло окончательно. Я снова закашлялся. — Он под транками? Ладно, это очевидно. Да, я хочу его увидеть. — я не хотел. Вообще. Я боялся его видеть. Я представлял его, представлял таким, каким его могло все это сделать, и мне было страшно. Страшно не за него. Нет, конечно, я не думал «а что?», «а если бы?», просто то, что с ним случилось, вгоняло меня в ужас и оцепенение постфактум. Это само по себе было жутко, и я не хотел рассматривать это вблизи. Я уже видел это, я знаю. — Хорошо, но учтите: у него, ну, — он неопределенно покрутил руками у головы, — но он, как вы сказали, под транками. Не делайте резких движений, не кидайтесь на него и не трогайте. Его голова не отреагирует на любую эмоцию и движение так, как отреагировала бы ваша или моя голова. — Мне стало мерзко. Он говорил это так, будто я собирался драться с ним или хотя-бы кричать. Будто он действительно потерял рассудок и должен сейчас больше напоминать животное. А я не хотел верить в то, что это правда, но все равно послушался его, просто потому что сам сейчас не выдавлю из себя ничего, кроме тупого молчания. Меня повело в сторону, я зажмурился и сжал челюсти. Сжать кулаки не хватило сил, но до безумия хотелось его ударить. Не за что-то, а вопреки, потому что меня выводила на нервы вся эта ситуация, я не чувствовал себя к ней причастным, но чувствовал мнимую ответственность за всё это дерьмо. — Я понимаю, я же тоже без пяти минут тут варюсь. Не переживайте. — Мы вышли из ординаторской, и тогда стало тихо. Странно, что в огромном коридоре было тише, чем в узкой каморке за углом, хотя, может, это на меня так давит узкое пространство и некомфортная обстановка. Но это я вру, начистоту хреново сейчас было везде. Зеленый свет одной лампы сменился на тысячи других, глаза у меня начинали болеть. Мне было душно, наверное, у меня поднялось давление, но наши шаги в этом эхом орущем белом аду звучали куда лучше и тише, чем даже моё простое дыхание в ординаторской — и все равно было мерзко и как-то не по себе. Все те две с половиной минуты, хотя, казалось, прошёл по меньшей мере час, что мы шли до нужного отделения, а потом и до нужной двери, меня не покидало ощущение тревоги и отвращения ко всему происходящему, воняло хлоркой и феназепамом, а еще немного слепым отчаянием, но это я, наверное, себе придумал. Человек в белом затормозил и оглянулся на меня с прищуром, я обошёл его. Мы остановились у белой бумажной двери, как мы называли их на практике. Дело в том, что такую дверь легко снести с петель или проломить, даже если ты совершенного этого не хотел. Они были сделаны из дешевой фанеры и обклеены сверху какой-то белой хернёй, и в общем, не вызывали доверия. И за этой мнимой перегородкой лежит он? Как-будто так и должно быть, блять. Мне здесь даже собирать мозги в кучу становится сложно, а он ведь прямо-таки лечится. Я выдохнул, зажмурился, и опустил руку на металл ручки. Она показалась мне крайне холодной, даже ледяной, тело наконец пробил озноб, человек в белом за моей спиной опять сказал что-то про осторожность, но я мало что услышал, давление создало в моей голове водную гладь, подпитываемую тревогой и нескончаемым чувством чего-то не того. Я не идиот, чтобы бросаться в объятия и с криками на человека, который лежит там. Не в его случае. — я буду за дверью. — я же сказал, не переживайте. — в любом случае, триггером для панической атаки для него может стать даже ваша футболка. — я сниму её в случае чего. — я сказал это, рассчитывая сгладить ситуацию, но меж его бровей пролегла одинокая морщинка настороженности. — шучу, я буду осторожен. Я постарался дышать ровнее, нажимая на ручку двери. Пик моей тревоги, вот он, я и сам мог заработать сейчас паническую атаку, но ему об этом знать не обязательно. Дверь поддалась с характерным скрипом, не желая меня впускать, внутри было темно. Он сидел на краю кровати, сложив подбородок на ноги, и выглядел таким, каким я теперь запомню его на всю жизнь. Так выглядит конец. Больше похожий на скелет, в безразмерной белой сорочке он выглядел все равно белее любой штукатурки или мела, его череп был обрит крайне коротко, едва не под ноль, чтобы избавиться от вшей, очевидно. Я видел его позвонки и мог при желании пересчитать их один за другим, его битые коленки краснели, синели и зеленели в моих глазах, на сгибе локтя седел бинт с трубкой чего то прозрачного. Он смотрел в угол палаты и синие, почти черные круги на его осунувшимся и как будто постаревшем лице выдавали все, что не могли сказать мне его глаза. А в них даже блики не отражались, вообще ничего. Зрачки были расширены. Я прирос к плитке и как будто бы оцепенел, сердце глухо стучало в моих ушах. Было страшно. — Антон. Он даже не дёрнулся. — Антон, это я, Димка. Ты помнишь меня, Антон? — конечно, он помнил. Ему не отшибло память, не прошло много лет и не был он накачан до такого состояния. Мне просто нужно было что-нибудь ему сказать. В ответ мне он медленно моргнул и сжал руки на ногах сильнее, обнимая себя. Они были похожи на палки — просто кости, обтянутые прозрачной кожей — страшное зрелище. Пальцы его всё время трогали друг друга, будто проверяя, остались ли все на месте, и дрожали сильнее, чем я мог бы помнить. Намного. — Я могу подойти к тебе? — я мог и не спрашивать, но зачем-то сделал это. Чего там, я и сам с трудом бы сейчас сделал хоть шаг в его сторону, даже если бы он призвал меня со всем присущим ему прежде энтузиазмом, потому что он выглядел неисправным, сломанным, с истёкшим сроком гарантии на возврат или починку. Давление поднялось, или опустилось, никогда не разбирался, если это касалось меня самого, ещё сильнее. Он снова моргнул, и тогда я сделал шаг в его сторону, в такой тишине он звучал едва не целой тысячей одновременно запевших барабанов — громко ужасно. Антон обернулся. Нет, он резко, даже слишком, повернул свою голову в мою сторону и глаза его сощурились. Он смотрел на меня и как будто оценивал, есть во мне опасность или нет, его зрачки на мгновение сузились, сканируя меня, а потом снова расширились, и он опустил веки, смотря теперь в упор. Как животное. Глаза в глаза. — да. Голос его звучал тихо, потому что был сорван к чертям и посажен, и я не расслышал ни единой нотки, выражающей что-то, кроме глухого и безропотного согласия. Просто две буквы, гласная и согласная — и ничего больше, ни радости, ни печали, ни тревоги или страха, он не сказал мне ничего, будто на это и рассчитывая изначально. Будто от него всегда и требовали только глухого согласия. — спасибо, — я встал у края койки: на ней беспорядочно валялось две простыни, матрас был желтоватым и пыльным, Антон следил за каждым моим действием и дёргался с периодичностью в несколько секунд — как дергался бы от сильного холода. Мне вдруг стало его жалко. Нет, конечно, мне с самого начала должно было быть жаль, но до этого мгновения, до секунды, когда жёсткие простыни сбились у моих ног, а он смотрел на меня забитым до смерти взглядом, мечущимся туда-сюда от размытой картинки и лопнувших капилляров, мне было исключительно страшно и немного мерзко. Но смотря на груду зеленоватых костей, облачённых в белую робу лечащегося от судьбы человека, мне вдруг стало невыносимо сильно жаль его. — Антон, пожалуйста, прости меня. Он вдруг от чего-то мелко задрожал, и глаза его намокли.