О привычках и традициях

В Сноглтог они сбегают под покровом ночи — сразу после отгремевших поздравлений, неинтересной официальной части и парочки громких тостов от отца: там звучало что-то и про драконов, нет, правда, звучало, про самого Иккинга — гораздо больше, чем во все предыдущие года вместе взятые. Про любовь — гордость? — отеческую, про помощь острову, про что-то еще — Иккинг прекратил слушать практически сразу, чего там в этих речах, из года в год кочующих, нового, а только чинно восседающие рядом с ними Беззубик и Торнадо разбавляли атмосферу. Других драконов в общий холл не пустили, но это вопрос времени, когда пьяные от медовухи и смеха викинги хлынут на улицу, горлотаня песни и меряясь мускулами: вон как отец Сморкалы нехорошо поглядывает на других с истинно-задиристой ухмылкой. Прошмыгнуть мимо толпы не так уж сложно — сложнее, чем в предыдущие года, когда его вообще не замечали, но все еще достаточно легко, если знать ходы. Беззубик лениво выползает следом на опушку — сумеречное небо впитывается в его шкуру, прошивая хребет угольными звездами. Он ничего не спрашивает — то качество, которое Иккинг в нем невероятно ценит, всем бы викингам поучиться. Распахивает крылья — прыжок, второй, взмах — и вот они купаются в снежных облаках. Волны накатывают одна на другую, шуршащие как латные цепи, бормочущие о своем, морском, пока Беззубик плавно опускает крыло к самой глади, распарывая океан на лоскутки-брызги. Иккинг прикрывает глаза: в такие моменты он себе больше всего напоминает дракона. Беззубик негромко рокочет — смеется, более подходящее слово: эй, не усни там, лучше взгляни, взгляни туда, куда смотреть не решаются, взгляни туда, откуда я пришел. И Иккинг смотрит. Склоняется над самой водой, улавливая отблески чешуи, а океанская соль вьедатся в пальцы, оседает пеплом на волосах — чтобы через несколько мгновений смениться свободным падением в небо. Отсюда не видно ни Олуха, ни любого другого поселения, даже мачты кораблей не тлеют вдали. Отвесные скалы, скалы, скалы, когда-то казавшиеся Иккингу великанами, но те воспоминания — из другой жизни, те страхи — от других обстоятельств. — Хорошо тут, — бормочет он, устраиваясь у обрыва: Беззубик деловито разогревает место, сворачиваясь на земле и прижимая Иккинга к себе крепче, через тонкий лен рубашки уже начинает кусаться холод. — Предлагаю вернуться на рассвете. Беззубик одобрительно гогочет: Иккинг не уверен, способны ли драконы и вовсе различать оттенки прекрасного, доступные людям, но, в сущности, какая разница, какая разница, когда он делит этот сакральный, сокровенный миг гармонии со своим братом, близкой семьей? Он не помнит, как забывается сном — обычно в празднующей деревне едва ли заснешь, но здесь за его покоем бдят силы куда более могущественные, чем раньше, они же укрывают его крыльями, сохраняя тепло, и ласково урчат, точно нашептывая древнюю колыбельную. Наверное, нет у драконов колыбельных, глупости все это. Да и неважно. На рассвете они действительно возвращаются — полусонные, широко зевающие, однако безмерно счастливые, пока снег оседает гроздьями на опушках гор, а за ближайшим поворотом виднеется Олух — непривычно тихий, непринужденный. В фонарях-факелах, тисовых ветвях и пустых кружках из-под эля. На ступенях дома стоит — ждет — Стоик, где-то потерявший шлем и церемониальный пояс, но его виноватый вид Иккинга давно не ранит.