Между выдохом каждым и вдохом

Гаснет звон последнего слова, И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда Fleur, «Сегодня»

— Да пошел ты! — Шура сплевывает в который раз. — Нормально все без тебя было, на кой черт приперся, блять… Он сколько угодно материться может. Хоть до утра всеми словами известными Мишу покрывать, словарный запас показывать. Но Миша чувствует же все, ему захочешь не соврешь. А Шура пиздит как дышит, можно ставки ставить. Орет каждый раз, что нахер не нужно ничего, что охуел ты, Московский, весь и вконец, что было лучше некуда, а ты потом приперся. Но Мише побоку, Миша знает все. Знает, как в ломке больно каждый раз вдыхать, как после пьяной драки дня два не встать с дивана. И как, если поножовщина, наживую зашивать это все. И как после каждой двери хлопнутой болит где-то внутри. Это не его, Миша б не ошибся. Не должны, конечно, родственные ощущать душевной боли, только физику. Только тело, только ломки-поножовщины. И пугает это — так, видать, все плохо, что… Что по-настоящему, не фантомно даже ноет в груди. Будто разрывается, бьется в хлам. Подсказывает шестое чувство, что тянется к Мише. К своему, твоему, родному. Знакомому, теплому. Тянется — но и только. Обрывается. Ровно тогда, когда заорать оставайся! хочется. Это Миша, правда, надумал уже. Но кажется почему-то, что не наврал ни в чем. Хотя что толку, за закрытую дверь не пустят все равно. А он ее вынесет скоро — ну невозможно, невозможно ведь! Саша, Шура, какая разница — ему же так больно там, а он… Он же здесь, он рядом. Позови, попроси, как угодно. Один взгляд, даже слова не нужно. Ничего не нужно, дальше уж его забота. Только не верит ему Шура больше. Думается Мише, боится верить. Попробуй тут не бойся, но делать-то что с ним?.. Так и будет вопить, что хорошо все было, есть, и будет у него, ты главное под носом не мельтеши? Так и останется с этим, всем этим, один? — Отъебись, а, нормально мне, — уже и спорить не хочет, устало бросает. Понял, что «отъебись» не про Мишу, один хер. — А ты иди, сука, экономику поднимай, что расселся? Миша, вот вам крест, пошел бы, да поважнее дело есть. С самого утра не по себе как-то, слабость жуткая — не с похмелья, Миша давно не пил тем более. Нехорошо как-то настораживает. Нет, мало ли что, но не пропавшая тушенка ведь. — Саш, — терпеливо, как с дитем капризным. — Ну какой нормально, ты кому пиздишь, а? Тебе ж с утра хреново, в обморок щас хлопнешься. — Не хлопнусь, — пофигистично. — А если вдруг, тебе-то что? — Сам будто вот не знаешь. Я за тебя же волнуюсь. Саша думает с полминуты. Из открытой бутылки пива делает пару глотков. — Да пшел ты со своим волнением вместе в жопу!.. — резко ставит на стол. И в обморок, конечно, падает. Сразу, чуть не в ту же секунду, Миша еле как успевает поймать. Ну говорил же, блин, теперь тащи вот его на кровать. «Тащи» громко, конечно, сказано. Саша легкий слишком, невесомый почти. Так раньше не было, это все пятьсот процентов. Не было… да не одного этого раньше не было. Раньше с полуслова понимали друг друга, обниматься бежали с порога, за ручки держались крепко. Саша смеялся, Миша бубнил, что «как барышни» возятся. Ну почему сейчас нельзя «как барышни»?.. Сейчас разве что ладонь накрыть своей — и то, пока в отключке. Пусть так хоть отдохнет. А Мише надо, честно говоря, прибраться тут. Что покушать сделать, мусор для начала собрать да выкинуть. Но Миша как приклеенный сидит. На Сашу смотрит. Боли ничьей не чувствует, но это разве лучше? Саша весь помятый, неприлично бледный. Волосы сам, наверно, стриг, иначе кошмар этот не пояснишь. Из заметного костяшки сбитые, здесь царапина, там вон на запястье ссадина. Руки песня отдельная, от всего на свете следов полно. А он руки эти был целовать готов. Сейчас бы тоже поцеловал. Машинально тянет ладонь к губам. Едва коснувшись, леща получает в рожу. — Шур? — Уйди! — голосом слабым, без объяснений. Это Миша видел, не напугали… Но ни оскорблений, ни матов дальше. И вторым разом не прилетело. Секунда. Две. Саша садится медленно. Щеку задумчиво трет собственную. Ту же. И сам — сам! — Мише ладонь на лицо кладет. — Больно сделал? — Да нет… — Не ври. Миша не врет, ей-богу. Миша боли не заметил даже, испугался больше. Теперь вовсе как дышать забыл. — Хотя бы ты не ври, — Саша взгляд опускает в пол. Молчит. А душа, Миша чувствует, разрыдаться хочет. В груди сжимается, сердце не на месте, дышится через силу. Хочется, до ощутимой, физической боли хочется снова. Снова обняться, снова жить, снова любить. Снова руки целовать и держаться за них «как барышни». Хочется. Но страшно. Но больно. Но было раньше больно, повторять желания нет. Нет, откуда быть ему. Но хочется. Сердце разрывается. К нему, к Мише хочется. Миша тянет руки. — Не буду, — обнимает мягко, чтоб оттолкнуть можно было. — Никогда тебе врать не буду, Шур. Он много, много раз обещал. После пожара в двенадцатом и то доказать пытался, что как на духу говорит. Саша не верил, не поверил ни за что бы. И сейчас не верит, не тянется в ответ. Как был, так и застыл. — Не будешь? — на грани. Полушепотом, голос сел совсем. — Не буду, — по спине гладит тихонько. — Больше не буду. Не буду врать тебе больше ни о чем. Ни о боли, ни о мыслях, ни о страхе. Ни о чем, никогда, ни за чем. — Правда? Сломается вот-вот. В груди как тисками сдавливает. — Да. Да, правда. Падает. Лбом в плечо Миши падает. А он только обнимает чуть сильней, влагу слезинки на плече чувствуя. — Я… я не могу так уже, Миш… Миша… — Тш-ш-ш-ш, — почти неслышно. — Расскажи, если хочешь. Саша не отвечает. Но много и долго чуть погодя рассказывает. Обо всем, что забыто, упущено, не замечено. О том, что Миша-то забыл, а Саша один проживи с этой памятью. И забыть мечтать неправильно, и вспоминать без слез и страха не с кем. Вот и выходит, что один остался здесь. В непонятной, странной смуте новых времен, запутавшись в этом всем. А распутать — самому не получается, попросить помочь некого. — …я устал уже, Миш, — на плечо голову положив. — Больше не смогу. — Больше и не нужно, — треплет волосы. — Я же рядом. Можешь отдохнуть. — Могу?.. — Да. Сколько хочешь. — А ты? — А я с тобой останусь. Саша к плечу прижимается молча. Неуверенно, с непривычки чуть неловко. Кажется, минуты через три засыпает. Миша удары сердца зачем-то считает — его ли, не его, неважно. Другое важно — что оба, наконец, отдохнут. Что дальше лучше только, и верится в это двоим. Что больше никто один не останется впредь. Что дышится всем свободно, что… Что больше в груди не болит.