Умереть и полюбить

Сознание вернулось ко мне так же внезапно, как и покинуло. Но открывать глаза на этот раз я не спешила, решив тщательно обдумать сложившуюся ситуацию. Во-первых, реален ли мир, в который я таинственным образом умудрилась попасть или это бред погруженного в кому сознания моего настоящего тела? Я просто уверена, что такую чудовищную аварию я без тяжелых последствий пережить не могла. И лежит мое бедное изломанное и обожженное тельце где-нибудь в реанимации с трубкой ИВЛ в горле и поддерживающими во мне жизнь капельницами в венах. Во-вторых, если всё же ту злополучную аварию я не пережила и действительно попала в другой мир, что мне с этим делать? "Жить, — тут же встрепенулся мой внутренний голос. — Но на этот раз так, как сама захочу!" "Ага, — тут же скептически подкинуло сознание. — Так мне и дали, как же. Вон уже женишок какой-то нарисовался. Что в одной жизни мне указывали, как правильно жить, что в другой". "С женихом, уж наверно, можно как-то договориться будет, — снова встрепенулся внутренний голос в надежде. — Надо только поговорить, объяснить". "Объяснишь тут, как же, — опять не унималось сознание. — Судя по всему "папаня" мой -какая-то шишка и ему этот брак ооой как нужен, раз его не смутил ни пол сына, ни полное отсутствие его желания. Парнишка вон даже сбежать собирался. Жаль только, что навернулся с лошади впопыхах". "А вот и не жаль! Если бы не навернулся, еще не известно в чье тело тебя подселили бы!" — снова заныло что-то в груди. "А это мысль! — оживилось сознание. — Пока никого рядом нет, надо встать и хоть посмотреть на себя в зеркало. Может, еще какие варианты развития событий всплывут. Еще не известно, как этот Лиаксис падение свое пережил. Может, уродом стал и тогда все женихи сами собой отпадут!" С этими мыслями я уверенно раскрыла глаза и, шипя от боли сквозь стиснутые зубы, села в постели. Со лба свалился влажный компресс. Глазам предстала та же комната, что накануне так запомнилась и удивила. С немым укором в глазах с картин всё так же взирали на меня какие-то знатные личности. Решительно откинув теплое мягкое одеяло, коим было накрыто мое многострадальное тело, я спустила ноги на узорчатый ковер, что застилал пол во всей комнате. Еще раз покрутив головой, я разочарованно вздохнула - зеркала нигде не наблюдалось. Зато справа от кровати, в самом углу, обнаружилась маленькая дверца, почти скрытая от посторонних глаз красивой расписной шторкой. Кряхтя как столетний дед, я встала с постели и, шаркая ногами, поковыляла к ней. Осторожно подергала за ручку — не заперто. Приоткрыв немного дверь, я заглянула внутрь. Мои опасения оказались напрасными, комнатка была пуста. Из себя она представляла некую смесь гардероба и будуара. Прямо напротив двери возвышался огромный шкаф, наполненный различными рубашками, штанами, камзолами, вышитыми пиджаками, курточками и меховыми пальто. Рядом со шкафом стояла высокая стойка с самой разнообразной обувью: от аккуратненьких, чуть ли ни женских, туфелек, до высоких сапог для верховой езды. Справа от двери, стоял стул с низкой спинкой и старинный комод с затейливой резьбой и многочисленными ящичками. На его поверхности выстроились в ряд многочисленные пузатые баночки, лежали несколько причудливой формы расчесок, виднелись стаканчик с кисточками и несколько маленьких круглых зеркал. Повернув голову налево, я облегченно выдохнула. То, что я искала! От пола и чуть ли не до потолка возвышалось огромное зеркало. Тихо прошмыгнув в комнатку и притворив за собой дверцу, я направилась прямиком к нему. Но, бросив взгляд на свое отражение, удивленно застыла на месте. Невероятно! Этого не может быть! "Теперь ясно, почему меня хотят выдать замуж", — ехидно проговорил внутренний голос. Из зеркала своими невероятными зелеными глазами смотрел на меня очень красивый юноша. Роста в нем было примерно столько же, сколько и во мне в прошлой жизни — где-то метр семьдесят пять с кепкой. Блестящие каштановые волосы красивой волной спадали на плечи и доходили до верхнего края лопаток. Чуть длинноватая косая челка спускалась к левому глазу. А глаза… Ох уж эти глаза! В обрамлении густых черных ресниц на меня смотрели два изумруда. "Он что, еще и брови выщипывает? — с сомнением я приблизила лицо к зеркалу, пытаясь рассмотреть детали. — Похоже на то". Брови, волосок к волоску, красиво изгибались над глазами. Нежные розовые губы скривились в усмешке. Но никакая гримаса не могла испортить их вид: очень чувственные, очень нежные. Самой так и хотелось приникнуть к зеркалу и прижаться к ним губами. "Интересно, а что у нас с фигурой?" — с этой мыслью, я решительно стащила через голову пижамную рубашку, в которую до этого была облачена. И опять же удивленно ахнула. Вот это тело! Тело было как из рекламы нижнего белья для мужчин — в меру мускулистым, стройным, подтянутым. На животе виднелись маленькие кубики пресса. А при напряжении мускулов рук, под белой бархатной кожей красиво прорисовывались бицепсы и трицепсы.  — О-фи-геть… — по слогам прошептала я. — Кто же я теперь? Оля? Лиаксис? Ответа я не услышала. Зато услышала раздавшийся из основной комнаты скрип открывающейся двери. Быстро натянув на себя пижаму, я рванула обратно. В дверях, с удивлением на лице, застыл мой названный папа.  — Ааа, вот ты где? А я уже испугался, что снова сбежал, — постепенно краски возвращались на его побелевшее лицо. — Не пугай меня так больше. С этими словами он шагнул ко мне и заключил меня в кольцо своих рук, бережно прижав к себе.  — Ты даже представить себе не можешь, как я за тебя испугался, малыш, — прошептал он, чуть отодвинувшись и взглянув мне в глаза. Его уставшие карие глаза были наполнены слезами. Где-то глубоко внутри меня маленьким воробышком затрепыхалось чувство вины. Горечь подступила к горлу.  — Прости меня…папа, — поддалась я внутреннему порыву и сама прижимаясь к теплой груди мужчины. — Я так больше не буду. Над ухом я услышала грустный смешок:  — Будешь, еще как будешь. Уж я-то тебя знаю, — "отец" снова попытался прочесть мой взгляд, продолжая пристально вглядываться в глубину моих глаз. — Но и ты меня пойми: всё, что я делаю, я делаю тебе во благо. Ты даже сам не осознаешь, какое ты сокровище. Очень многие захотят всеми возможными способами и ухищрениями заполучить тебя в свое безраздельное пользование. И боюсь, что любви там места не будет, — он снова грустно вздохнул. — Кинкей для тебя всё же самый оптимальный вариант. Он достаточно знатен и влиятелен, чтобы защитить тебя от чужих посягательств, но в то же время красив и добр душой. Со временем ты сможешь полюбить его.  — Я так понимаю, что Кинкей — мой жених? — спросила я.  — Да, — прошептал "отец". В его тихом голосе послышались горечь и усталость прожитых лет.  — Память к тебе так и не вернулась? — вновь спросил он, внимательно следя за моими глазами.  — Нет. Всё как в тумане. Обрывки каких-то образов, детских воспоминаний. Но всё так перемешано, что я не понимаю где правда, а где вымысел, — попыталась такой полуправдой оправдать своё поведение я.  — Хорошо же ты приложился, — улыбнулся он, бережно касаясь теплой ладонью моей головы. Я поморщилась от мимолетной тупой боли, сжавшей затылок. Видя мою реакцию, отец убрал руку и снова обнял меня.  — Я разговаривал с целителем. Он сказал, что твоей жизни сейчас ничего не угрожает. Потеря памяти- явление временное и при должном за тобой уходе память вернется, -сказал он. — Но пожалуйста, пообещай…Если хочешь, на колени перед тобой встану! Не делай так больше, не рискуй своей жизнью понапрасну! Если умрёшь ты, умру и я. Ведь ты- единственный, в ком я вижу отражение моей милой Агнесс. Удивившись, не смогла сдержать вопрос: — Агнесс - это мама?  — Да, — в ответ лишь скорбный шелест. — Ты так на нее похож. Словно гениальный художник срисовал с нее портрет. И потому я не могу допустить, чтобы единственный свет моей жизни попал в плохие руки. Пойми, я не вечен в этом мире. Мне уже перевалило за шестьдесят. Сколько мне еще даст Бог, я не знаю. И если меня не станет до того, как я смогу позаботиться о тебе, на тебя начнется настоящая охота. Осознай это и познай мой страх. Страх безумного одинокого старика, чей смысл жизни - ты, мой мальчик. Если бы ты знал, как я люблю тебя. Мои глаза сами собой наполнились слезами. Никто, никогда не говорил мне таких слов. При живых родителях, сестрах я всегда чувствовала себя как будто изгоем, не нужной, отвергнутой. И никогда я не чувствовала такой любви и нежности, какими были наполнены слова старика, плачущего в моих объятиях.  — Хорошо, папа, я постараюсь, — прохрипела я, сглатывая подступивший к горлу комок. — Я тоже тебя люблю. Я постараюсь, подружиться с этим Кинкеем, раз ты этого так хочешь.  — Спасибо, мой хороший. Спасибо, — тихо прошептал он. — А теперь ложись и отдохни. Как говорили мудрецы древности: "Голод, холод и покой победят любую хворь". Вот только голодом мы тебя морить не будем. Сейчас организуем тебе что-нибудь вкусненькое. Чего ты хочешь? — На лице старика расцвела улыбка.  — На твое усмотрение, папа. Съем всё, что ты мне принесешь, — в ответ улыбнулась я. Просияв, мужчина уложил меня в постель, а сам, развернувшись, тихо вышел за дверь. Раздался тихий шелест его удаляющихся шагов, сменившийся тишиной. Я снова взглянула на висящие на стенах картины - глаза нарисованных вельмож светились одобрением. Усмехнувшись, я вернула уже успевший высохнуть компресс на голову, подтянула одеяло к самому подбородку и погрузилась в спокойный сон.