Смейся, мне больно, или Дневник Падшего Ангела

-Жень, просыпайся, нам скоро на репетицию, опоздаешь, - тихо проговорила я спящему Мильковскому и села рядом с ним. Тот распахнул глаза и удивленно посмотрел на меня. -Привет, а ты... - видимо, он хотел что-то добавить, но не решился, - да, хорошо, встаю, - тут Жека закашлялся, и у меня внутри все сжалось. Бедняга, совсем разболелся, хотя сегодня ему веселить несколько сотен человек. Я даже не представляла, как он собирался петь. Оставив озадаченного Мильковского, я зашла на кухню и стала заваривать чай, засыпая в чашку порошок с противным, но действенным лекарством. Хотелось хоть чуть-чуть помочь Жене выздороветь. Через пять минут появился и больной, по дороге натягивая на себя свитер. Я протянула ему чашку с адским месивом: -Держи, может, полегче станет. Как ты собираешься сегодня на сцену выходить?! - Мильковский отпил чай, поморщился и воскликнул: -Какая гадость! Знаешь, я не первый раз буду выступать с температурой, переживу, я очень живучий, от меня сложно отделаться. И... - Женя слегка замялся, - спасибо за чай. Я думал, что сегодня не дождусь от тебя даже слова, - внутри что-то зашевелилось, но тут же умолкло, отчего мой голос стал сухим и равнодушным: -Не за что. Через пятнадцать минут у выхода. Совершенно не хотелось вспоминать сегодняшнюю ночь, ведь такой паршивой ночи у меня не было давно. Крики, вопли, упреки, слезы... как много мне хотелось сказать Жене, но я не могла. Мне было страшно. Я, наверное, наивно надеялась, что, когда Мильковский перестанет принимать наркотики, его нервозность и вспыльчивость пройдет, все встанет на свои места, но сделалось только хуже. Ему все трудней контролировать себя, а мне - терпеть его смены настроения и минутные депрессии. Я ужасно боялась, что лучше никогда не будет. Что мы не сдвинемся с мертвой точки. С точки, где мы только здороваемся и прощаемся. Где нам плевать, где и с кем был другой, что он делал, что он чувствовал. Наши отношения стали бы походить на реальную сделку: ты мне, я тебе, остальное тебя волновать не должно. Но невыносимо тяжело играть в спокойствие и равнодушие, когда хочется подбежать к человеку и с размаху ударить, а потом извиниться и поцеловать, а потом еще раз наорать за всю ту боль, которую он мне причинил, и в сотый раз простить. Лишь бы не молчать. "Как жаль, что я не умею читать чужие мысли" - подумала я, настраивая фотокамеру перед концертом. Боковым зрением я посматривала на Женю, настраивающего гитару с таким сосредоточенным видом, будто обезвреживает бомбу. Даже ни разу не отвлекся, кажется, мне никогда его не понять. -Что у вас происходит опять?! - послышался голос совсем рядом, отчего я вздрогнула и воскликнула: -Зайченко, зачем же так пугать! Я чуть фотик не выронила! - Влад пропустил фразу мимо ушей и повторил: -Почему вы с Мильковским друг друга в упор не видите? Вроде разговариваете, работаете вместе, но я вижу, как ты искоса на него поглядываешь и вздыхаешь, не отпирайся, - я смиренно выдохнула и сказала: -Лучше уж так, чем очередной скандал. Каждый раз все впустую, и опять друг друга не слышим. А так хоть не орем и посуду не бьем, и все довольны... -Кто доволен? Вы не выглядите особо счастливыми, - заметил Владик, - прости, да, я лезу в вашу жизнь, нагло и без спросу! Просто я знаю тебя и знаю, к чему может привести подобное молчание, - я пожала плечами, - Лин, я вижу, как он на тебя смотрит! Ему тоже херово, поверь, я знаю его не первый год. Просто мы все чувствуем эту напряженку в воздухе, невозможно работать! -Простите, если доставили вам неудобства, - посмотрев время, я добавила, - вам уже пора, удачного выступления, - Зайченко лишь кивнул и вышел из гримерки за остальными ребятами. Начинается очередной рабочий день. -Жень, улыбочку! Ты можешь хоть раз не закрыть глаза на фото? - наигранно весело поинтересовалась я у музыканта, которого я фотографировала с очередной поклонницей, улыбающейся до ушей лишь от того, что Мильковский положил руку ей на плечо. Зато вот Женя выглядел очень уставшим и замученным, по-моему, у него опять поднялась температура. Дурак. Закончив фотосессию со своими фанатками, Женя один из первых отправился в гримерную, перевести дух, спокойно покурить и отдохнуть от шума музыки и криков маленьких девочек. Я пошла следом за ним. -Ты как? Совсем плохо? - спросила я у больного, спустившего дурацкую улыбку с лица и распластавшегося на диване. Тот, приложив огромные усилия, помотал головой: -Я почти в порядке, голова только трещит, - я протянула Мильковскому таблетку и бутылку воды. Когда Женя проглотил очередную дозу лекарства, он встал передо мной и стал смотреть на меня в упор. -Что не так? У меня на голове кино транслируется? Что ты так смотришь? - Женя хмыкнул и пробормотал: -Я думаю, кто же нас обоих будет лечить, когда я тебя заражу, - я изогнула бровь: -Как же ты собрался меня заразить? И зачем? - Мильковский притянул меня к себе и прошептал: -Вот и я думаю, зачем?! - после этих слов он впился в мои губы, прижав меня к себе и не давая даже вздохнуть. Он давно меня так не целовал. Наверное, с тех самых пор, когда он переспал со мной на том маленьком узком подоконнике в его квартире. Казалось, это было целую вечность назад. Но теперь все в этой жизни у меня измеряется вечностями. -Жень, прости меня, - выдавила я, когда удалось на секунду отстраниться от него, - прости за ту ночь, я переборщила... -Забыли, не извиняйся, - грубо перебил меня Мильковский, зарываясь пальцами в мои волосы, - давай забудем весь этот бред, оставим его на завтра, на неделю, как можно дольше. Закопаем все это, давай заново, давай, как тогда, в январе? - очередным своим поцелуем он не дал мне ответить. И я считаю, это нечестно. Какого черта он может читать мои мысли, а я его - нет? Но ничего. Когда-нибудь я узнаю, что происходит в голове у этого больного придурка.