И стал свет

До ночи еще оставалось несколько часов – работать можно было только при свете солнц, поэтому заканчивали засветло. Хат увидела огни селения. Значит, кто-то все же оставался дома? Конечно, ведь нужно кому-то смотреть за маленькими детьми, да и хозяйство вести. Какое-никакое. - Как называется ваше селение? – спросила Хат. Она чуть было не сказала: город. Этот поселок не уступал своей величиной Мен-Нефер-Ра; пожалуй, даже превосходил его… - Нагада, - ответила Нофрет. Она смотрела на селение почти как на родное. Ведь это теперь ее единственный дом, увидеть родину она уже и не надеется. Когда они пришли, Нофрет поманила своих новых друзей к большому костру, у которого собрались те, у кого еще оставались силы сидеть и разговаривать. Многие – среди них и молодые – придя, просто валились на свои лежанки, как были, во всех своих грязных рудничных тряпках, и мгновенно засыпали. "На этих надежды мало", - думал Метен. – "Но здесь очень много людей!" - Как вас зовут? – спросила старуха. Она здесь, насколько поняла Хат, пользовалась уважением. Группка юношей, сидевшая у костра, примолкла, с любопытством посматривая на Хат и ее "мужа"; да и мужчины не мешали Нофрет говорить. Хотя в Та Кемет всегда почитали старых женщин. - Меня зовут Хат, - сказала девушка, показав на себя. Она с облегчением стащила с головы грязную тряпку, и огонь красиво заиграл на ее черных и густых, как чаща, кудрявых волосах. Нофрет с одобрением смотрела на нее. - Первая и есть, - сказала старуха. – Настоящая красотка. И муж твой тебе под стать. А тебя как зовут, сынок? - Метен, госпожа, - ответил юноша. Бабка кивнула и вдруг вздохнула, опечалившись. - А все одно, скоро будете как мы. Еще и детей здесь родите… на что? На такую же погибель. - А у тебя есть семья? – спросила Хат. Кто-то из соседей подал ей горячую лепешку, и она благодарно улыбнулась, не отвлекаясь от старухи. - Была, - ответила Нофрет. Она с ожесточением поворошила угли. Хат, глядя на морщинистое лицо, которое еще больше обезобразили отблески костра, вдруг догадалась, что случилось с ее семьей. - Муж здесь умер, - сказала бабка. – А дети мои… - Бунтовали? – спросил Метен. Нофрет кивнула; она махнула на него рукой, лицо ее сморщилось; молодые люди сочувственно ждали ее слез. Но старуха сдержалась. - Еще там… в Та Кемет, давно, - сказала она, продышавшись и жмурясь от дыма и невыплаканных слез. – Когда Ра только пришел… А я говорила, остерегала: не идите против него, он вас раздавит своей ногой и не заметит! А они… - Он их раздавил своей ногой? – спросил Метен. Его товарищи удивленно смотрели на ненависть и отвращение на красивом лице юноши. Как будто он знал что-то, что было им неведомо. - Их сжег небесный огонь, как и наших… здесь, - сказала Нофрет. Старуха вдруг бросила палку, которой мешала угли, встала и ушла куда-то в темноту, кутаясь в свою накидку; до оставшихся донеслись ее всхлипывания. Долгое время разговор никто не возобновлял; старики и взрослые, но битые жизнью мужчины, видно, не хотели поддерживать опасную беседу. Мальчишки же, пошептавшись, придвинулись к "супругам", но тоже не решались заговорить с ними на глазах у старших. Метен молча ел, не поднимая глаз. Хат уже давно расправилась со своей скудной порцией и ждала, пока поест "муж". Потом Метен быстро встал, тронув "жену" за руку. "Долго ли о нас будут только говорить как о муже и жене? - вдруг подумала Хат, поднявшись следом за ним. – Когда мы в самом деле ими станем?" Она покраснела, радуясь, что в темноте не видно ее лица. Молодые люди отошли от костра и помедлили, оглянувшись на мальчишек; впрочем, они знали, что те увяжутся за ними. Этим юношам было лет по тринадцать-шестнадцать… чуть поменьше, чем самому Метену. Столько, сколько было Инени. "Великие боги, - вдруг подумал Метен, не в силах больше держать в себе потрясающую правду. – Освободите меня от этого! Дайте рассказать людям!" Они с Хат, взявшись за руки, пошли в свой шатер. Вернее, не в свой – они делили его с Нофрет. Вдруг им стало неловко. Как же, если их считают мужем и женой… - Пойдемте с нами! – один из юношей, самый бойкий, вдруг обежал Метена и стал перед ним, сияя: словно обрел долгожданного друга. Остальные, улыбаясь, окружили их: отступать было некуда. Впрочем, этого Метен и добивался. Он давно уже умел вычислять, как поступит тот или другой человек. Служба у бога научила его разбираться в людях не по летам. - Куда же нам идти с вами? – спросил он. - Мы покажем! Заводила, приложив палец к губам, озорно улыбнулся и махнул рукой товарищам. - За мной! Метен и Хат переглянулись и решили пойти с мальчишками, не задавая вопросов. Они казались дружелюбными. Да здесь людям и нельзя враждовать: их жизнь полностью зависит от согласия между собой. Их повели прочь из Нагады, куда-то в пустыню; заводила и еще один паренек несли светильники. Метен нахмурился, а Хат оробела: но они не показывали страха. Было нельзя. Ватага их новых приятелей явно знала, куда идти, и явно сбегала туда из-под родительского ока не в первый раз… Они подошли к смутно вырисовывавшейся в синих сумерках гряде лессовых* холмов, напоминавшей наквадные копи. - Сюда! Заводила оглянулся на Метена и Хат и показал на пещеру. Прикрывая рукой светильник, согнувшись, он пробрался в эту нору. Метен и Хат – за ним, а следом и остальные. Хат с удивлением увидела, что ход гораздо длиннее и шире, чем им казалось. Может, его расширили человеческие руки? Заводила провел их в большую пещеру. Там можно было даже сесть в круг, что они и сделали. Юноша запалил от своего светильника костерок: в углу лежала приготовленная для этой цели куча хвороста. - Это наше тайное место, - с гордостью поведал заводила своим новым друзьям. – Мы здесь говорим о запретных вещах! Вы тоже знаете такие вещи? Юноша с возбуждением и торжеством смотрел на Метена и Хат, не сомневаясь, что угадал. - Как твое имя? – спросил его Метен. - Раша, - ответил тот. Черные косы, некрашеная рванина, блестящие глаза – точь-в-точь Метен год назад. Несколько мгновений они молчали, с любопытством разглядывая друг друга. Потом Раша спросил: - Вы из селения близ Мен-Нефер-Ра? Метен кивнул. Раша подался к нему; это был юноша чуть помладше Метена, одних лет с Инени. - Так вы видели нисхождение бога? – воскликнул он. Метен вскинул руку от неожиданности. Он сам торопил события, но не был готов отвечать на такие вопросы! Мальчишки смотрели на них с жадным блеском в глазах, затаив дыхание. Потом Метен сказал: - Да, видели. Мальчишки ахнули и быстро заговорили все разом. Потом Раша вскочил и приказал всем замолчать. Он снова сел, скрестив ноги. - А это правда… что Ра выглядит как человек? – шепотом спросил заводила, холодея от собственной смелости. Одной мысли о том, что за такие разговоры им грозит смерть, было достаточно, чтобы мальчишки урывали любую возможность пошептаться о запретном. Метен молчал. - Это правда? – теперь спросил кто-то другой. Метен усмехнулся. Он впервые после того, как разговор свернул в опасную колею, посмотрел своим товарищам в глаза. - Истинная правда. В этот раз возбужденные крики были гораздо громче; Раше не сразу удалось призвать всех к порядку. Да он и сам был поражен не меньше, хотя что-то подобное о боге слышал. - Ты видел Ра своими глазами? – спросил он Метена. - Я ему служил, - сказал Метен, исподлобья глядя на мальчишку. Кто-то из ребят ахнул; но все молчали. Такого не ожидал никто. - Нет, не так, - Хат впервые вмешалась в разговор. На нее воззрились изумленно и даже почтительно, как на замужнюю женщину: хотя женщины нечасто вмешивались в беседу мужчин. - А как? – спросил ее Раша. – Метен не служил Ра? - Мы оба служили Ра, - с усмешкой ответила Хат. – А я была женщиной его дома*. В этот раз ответом была только изумленная тишина. * Лесс - рыхлая горная порода светло-желтого цвета, на которой образуются плодородные почвы. * Здесь: наложницей. "Женщина дома" (царя, знатного человека) – стандартная древнеегипетская конструкция для обозначения наложницы. Также, что примечательно, жрицы некоторых богов (напр. Амона) именовались "хенеретет", от слова "хенерет", "гарем"; а старшая жрица Амона называлась "божественной женой". Хат, таким образом, действительно бывшая жрица. Штат девочек-прислужниц Ра (который выведен и в фильме, и в этой повести) в древнеегипетском понимании является его "гаремом".