Умру и буду жить +2822

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Мазур/ Стась
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Повседневность, POV
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 87 страниц, 16 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от slava.slava
«За стиль, за героев , за мечту» от Elenka1
«Отличная работа!» от DarkRoad
«Чтобы жить и любить. Спасибо!» от bibliotekar
«Спасибо за эту работу.» от Mercury_Inferno
«Отличная работа!» от Lana De Wilde
«Очередное спасибо!!» от zlaya_zmeya
«За неумирающую надежду!» от Choki2609
«Отличная работа!» от Мизакриель
«Великолепная работа! Спасибо!» от Krina54
... и еще 19 наград
Описание:
Обстоятельства жизни Стася несовместимы со счастьем, всё против него. Последняя капля - он оказался в руках человека, который будет мстить. И никто не поможет, никто не спасет, никто не будет искать, никто не полюбит. Кроме того, кто должен мстить, кто должен убить.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Эта история, на самом деле, была первой из всех других в воспаленной фантазии автора.
Ленчик вновь сделала обложку, спаси-и-ибо! http://alinkaa.ucoz.ru/umru_i_budu_zhit.jpg

Спасибо за новую обложку zateewa. Даже не верится, что бывают ткие красивые люди... http://www.picshare.ru/view/7843957/

Ево4ка создала образ Стася, спасибо http://u.to/LSk-Cg

еще одна обложка от slava.slava с бритьём)))) спасибо!
http://f-picture.net/lfp/i045.radikal.ru/1602/a9/7048f6027b62.jpg/htm

обложка и образы от Loggy, а какие оба... Спасибо!
http://itmages.ru/image/view/3944730/44cca34d

4.

21 ноября 2013, 13:54
Обои, блин, неинтересные! Так называемая «куриная лапка» на кофейном фоне, от которой рябит в глазах. Лежу, тупо уставившись в стену, правый бок уже затёк от такой позы. В ушах всё ещё свистит. Спал ли я? Не знаю. Мысли циркулируют по кругу, наверное, они и свистят в голове. Мысль номер один: как я устал от всего этого! Может, уже не бороться? Не барахтаться, надеясь на то, что всплыву из этого дерьма? Меня покупают, продают, рассматривают, трахают, кидают, забывают, запирают, пользуются. Почему не убивают? Ненавижу всех этих ближних. Может, попросить Мазура, чтобы прекратил моё барахтание? Да нет, он не сможет… Он не такой.

Лежу, рассматриваю обои. Сегодня меня опять не кормили завтраком. Ходили, собираясь на работу, тихо, как мыши. Мазур что-то шёпотом говорил Ивану. А ещё стоял рядом с моей дверью, положив руку на ручку. Я видел, как она шевелилась. Хотел зайти? Хотел посмотреть, что от меня осталось? Хотел убедиться, что я жив? Не зашёл. Думаю, что посмотрел в монитор камеры наблюдения. Уже несколько часов прошло, как они уехали. А я всё лежу и тупо пялюсь в стену. Вспомнил про афоризмы. Погадаю. Открываю наугад, и первое попавшееся: «Мужественный человек обычно страдает не жалуясь, а слабый — жалуется не страдая. П. Буаст.» Опять про страдания… Кидаю книжку в угол. Наказана!

Часов нет, поэтому во сколько услышал, что в доме вновь кто-то есть, сказать не могу. Этот кто-то ходил туда-сюда незнакомой походкой, это не Иван, это не Мазуров. Потом я услышал мерный гул пылесоса. Ого! Я тут же подскочил на кровати. Прислушиваюсь напряжённо к этим новым звукам.

Через час с лишним такого сидения, обёрнутый одеялом, услышал, наконец, что некто подходит к моей двери. Сначала тишина. Некто прислушивается? Потом стук и женский голос:
— Стась? Вы проснулись?
— Да… — хрипло и не сразу ответил я.
— Можно я зайду?
— Да…

Скрежещет ключ в замке, и осторожно открывается дверь. В проёме женщина средних лет. Блондинка с короткой стрижкой, миловидная, полноватая, не накрашенная, в спортивном костюме и шаловливом фартучке поверх.
— Я – Аня. Андрей Вадимович попросил вас накормить. Пойдёмте?
— Мне можно выйти из комнаты? — я удивлён.
— Вы же не побежите? Андрей Вадимович сказал, что вы не должны бежать… Что вам некуда… Вы ведь не побежите?
— Нет… – выдохнул я, но сердце стукнуло на высокой ноте. Мне некуда бежать. Мазур это знает. — Меня можно на «ты» называть… Я – мелкая сошка.
Женщина мне улыбнулась и шире открыла дверь:
— Тогда одевайся и пойдём!

Я тянусь за своими многострадальными грязными джинсами. Аня тут же заметила пятна на них, вот что значит женский взгляд.
— Давай-ка, я брошу штаны в стирку! И рубашку тоже! У тебя больше ничего нет? Хм… Я сейчас тебе что-нибудь хозяйское принесу.

Она забрала мою одежду и удалилась. Я же, пошатываясь, пошёл в туалетную комнату умываться. Напялил там плавки. Аня принесла одежду «временного содержания». Блин! Вчерашний костюм Мазурова. Плотные чёрные трикотажные штаны на резинке и со шнурком в поясе и чёрный джемпер с квадратиками на груди. Что ж, надену его. Костюм мне велик, но не сваливается, рукава закатал, шнурок на поясе затянул. Пахнет Мазуровым, его потом, его сигаретами, его вчерашней страстью.

Аня кормила меня на кухне. Чем? Уже не помню. Чем-то вкусным и домашним. Тем, чего не ел больше десяти лет, даже слёзы выступили от невыносимости расстояния до счастливого детства. Аня прекратила мыть, тереть, расставлять всё по местам и села напротив меня, подперев рукой щеку, наблюдая за мной. Она мне рассказала, что является приходящей «домохозяйкой». У Мазурова она работает год, довольна - хозяин деньгами не обижает, работой не напрягает - но гостя (меня, то бишь) у него видит впервые. Ей достаточно приходить два раза в неделю, чтобы переделать всю «женскую работу» – прибраться, наварить еды, погладить, кинуть в стирку бельё, а окна помыть или «прогенералить» она приходит дополнительно. Сегодня Андрей Вадимович ей позвонил и предупредил, что в комнате для гостей «спит мальчик», что его (меня) зовут Стась, что его нужно накормить, но сначала предупредить, чтобы не делал глупостей, не пытался сбежать. В серых Аниных глазах роились ко мне вопросы, которые она не решалась задать. Поэтому вопросы задавать стал я.
— Андрей Вадимович женат?
— Был. Но я поняла, что жена от него ушла, когда он сидел. Представляешь! — округлила глаза Аня. — Сидел за соучастие в убийстве! Ужас!
— У него есть дочь?
— Есть. Она с матерью живёт, тут не появляется. Я поняла, что бывшая уже выскочила замуж.
— А вообще… Как тебе Мазуров?
— Нормальный мужик! Одинокий очень. За весь год только однажды видела здесь следы пребывания женщины. Он постоянно на работе, человек не светский, замкнутый. Вечеринок здесь не устраивает, напиваются иногда на пару с Иваном… — Аня стремительно покраснела, ну-ну. — А ты кто по профессии?
— Сейчас парикмахер. По образованию дизайнер жилых и офисных помещений. Но так получилось, что стригу, – стараюсь улыбнуться я.
— Классно! А имя твоё? Оно такое странное!
— Белорусское. У меня и папа, и мама из Витебска. Но живём в России, я и брат родились в Смоленске.
— Стась… а кто ты Андрею?
Я замолчал. Что я ей скажу?
— Ладно, не говори, — смилостивилась Аня. — Просто странно. Особенно то, что ты заперт.

Мы с Аней почти подружились. Я вызвался помочь ей по хозяйству, и меня запрягли чистить картошку, лук, морковь, а потом это кромсать для супа. Ещё помогал гладить. Слушал милую женскую болтовню, узнал всю Анину биографию, как ей казалось, несчастную. О себе не рассказывал. Благодаря этой работнице кухонного фронта день пробежал быстро. Уже вечером мы в четыре руки, сидя на коленях, весело оттирали кафель на полу кухни. В самый разгар работы за спинами послышалось:
— Кхе-кхе… Не помешаем?

В дверях стоял Мазуров, а из-за его спины выглядывал Иван. Один хмуро смотрел на меня, другой хмуро смотрел на Анну. Чёрт! Женщине не влетит из-за меня? Аня посмотрела на меня испуганно и выдавила:
— Иди к себе, Стась… Я сама доделаю, — и совсем тихо: — Спасибо.
Я медленно поднялся и пошёл из кухни. Правда, пришлось проскальзывать под рукой Мазурова, тот как вкопанный стоял в проходе и внимательно смотрел на то, как я пытаюсь просочиться. Он смотрел на моё одеяние. Точно! Я же в его шмотках! Моё-то, наверное, высохло, нужно забрать, пользуясь зависанием хозяина в кухне. Дело в том, что постиранное бельё и одежду Анна вывесила на просторной лоджии в спальне Мазурова. Вот я и решил забежать туда за штанами и рубашкой. Схвачу - и мигом в свою келью!

Но такое впечатление, что Мазуров бежал в спальню за мной. Когда я с подсохшей мятой одеждой выходил из лоджии, то он уже стоял посреди комнаты и вопросительно смотрел на меня.
— Я переоденусь и принесу ваше, – прошептал я. Он неуверенно кивнул, а когда я уже благополучно его миновал, произнёс:
— В одиннадцать.
Мне даже показалось сначала, что я что-то не расслышал. Но переспрашивать не стал. В своей маленькой комнате я переварил и понял, что мне велено прибыть с его одеждой в одиннадцать. А сейчас сколько? У меня нет часов. Пришлось сбегать до гостиной: только перевалило за девять.

Опять сижу и напряжённо прислушиваюсь, что делается вне моей клетки, даже дверь приоткрыл. Анна накормила мужиков, Мазуров ушёл к себе в кабинет, а Иван долго мурлыкал с домработницей. Потом Аня уехала домой, и в доме совсем стихло. Слишком тихо. Угрожающе тихо. Решился ещё раз выйти, чтобы посмотреть на время. Начало одиннадцатого. Вглубь по коридору от моей двери свет из кабинета Мазура. Я на цыпочках, босиком прокрался к этому световому тоннелю, благо пол не скрипит, хотя и паркетный. Заглядываю одним глазком, почему такая тишина? Что можно делать в такой тишине?

Мазуров сидит в «львином» кресле, не переоделся, только снял пиджак. Его поза не расслабленная, локтями опирается на колени, кисти рук сцеплены в замок, голова повисла, вижу только макушку. На полу перед ним дымится от нескольких окурков хрустальная пепельница, которая ещё вчера была на столе, рядом с пепельницей валяется мой кошмар – нож с выгнутым по-щучьи носом, с зелёной рукояткой. Мазур недвижим. Заснул, что ли, сидя? Надо уходить! Заметит ещё меня, трусливого разведчика. Тихонько разворачиваюсь и вослед:
— Иди сразу в спальню!

Я замер. Он меня услышал? Блин! Наскрёб себе на задницу! Скрипнуло кресло, шаги, и из светового коридора показался Мазуров. С ножом в руках. Взял меня за рукав и решительно повёл в спальню. На её пороге подтолкнул меня внутрь:
— Раздевайся.

А сам проходит к прикроватной тумбе, кладёт туда нож. Стоя ко мне спиной, снимает рубашку, медленно расстёгивая пуговицы на манжетах и на планке, снимает носки, вытаскивает из брюк ремень. Всё это бросает на стул. Поворачивается:
— И? У тебя столбняк?

Я нерешительно берусь за низ пуловера, но снять не успеваю. Мазур подошёл и без лишних церемоний сжал ладонями мою голову, закрыв уши, и стал целовать. Вернее, кусать, жевать, насиловать мои губы. Вскрылись вчерашние отметины от его клыков, вкус его поцелуя – это вкус солёной крови, сладким не назовёшь, скорее, слёзным и выматывающим. Хотя я мало что понимаю в поцелуях - лизание, чужие слюни, чужой горячий, скользкий язык. Рвотный вкус кариеса или забродившего спирта. Всегда блёво! Благо мужикам это обычно не надо. Мазур – вкус крови, а не кариеса. Не чавкание слюней, а боль от крепких зубов. Он отрывается, презрительно дёргает губой и приказывает:
— Отвечай, сука!

Отвечать? Чтобы он мне язык откусил? Хрен тебе! Стою истуканом, никаких навыков не демонстрирую. Зато Мазуров демонстрирует: жуёт мне кожу ниже уха, кусает, засасывает, рисует своими зубами дорожку по шее до самой ключицы и обратно этим же незатейливым маршрутом. Представляю, какая там тропа страсти проявится! Его руки ходят на моей спине, под мягкий пуловер забрались, шарят по спине хаотично, как будто ищут чего. Потом Мазур раздражённо сдёрнул с меня эту одёжу, вцепился в волосы и опять зло цедит мне в лицо:
— Отвечай, сука!

Он хочет ласки? Моих поглаживаний? Моих губ на тёмных сосках с редкими волосками? Хрен тебе! Я просто кукла, а у кукол нет сознания и сознательности, они пусты и не понимают, чего требует хозяин. У Мазура, по-моему, тоже сознание отказывать начало. Дышит через раз. Его руки уже на моей заднице, на бёдрах, он стягивает штаны. Подхватывает, поднимает меня, разворачивает и падает со мной на заправленную постель. Тыкается лицом в мою обречённую шею, в мою невыразительную грудь, в мой равнодушный, без вздрагиваний живот, упирается в мой ленивый, бесстрастный член и почти уговаривая:
— Отвечай, сука…

Он думает, что способен меня возбудить своей необузданностью? Хрен тебе! Никакого кайфа у нормальных людей это вызывать не может! А я хоть и шлюха, но нормальный человек! Человек-бревно! Лежит среди страстей растительных, обдуваемое ветрами и оплакиваемое дождями, лежит смирно, не пахнет и звуков не издаёт. Зато Мазур издаёт: горькие-горькие вздохи, тихие-тихие стоны, осторожные-осторожные слова:
— Сука… сука… сука…
Закидывает мои ноги вверх, сдёргивает с них нелепо застрявшие на щиколотках штаны, перекрученные с плавками. Раздвигает мои кукольно-резиновые ноги и забрасывает к себе на плечи. Плюёт на ладонь и прижимает эту супер-смазку к анусу. Кто же тебе сказал, что этим можно смазывать? Чёрт! Опять будет больно, надо быть ещё более куклой, ещё более бревном, надо… но… ёб… ёб твою… как больно! Ф-ф-ф… Ф-ф-ф… Ф-ф-ф… Двигается во мне, и непонятно, чьё это дыхание: моё, тяжёлое от боли, или его, хрипящее от страсти. Но понятно, чьи это слова:
— Отвечай, сука!

Он хочет, чтобы я ему подмахивал? Он хочет, чтобы я закатывал глаза и в экстазе цеплялся за его скульптурные тёмные руки? Хрен тебе, придурок! Мои глаза наполнены ненавистью, а не страстью, мои руки холодными пальцами вцепились в шёлковое покрывало, а не в твоё заряженное тело. Кончай уже! Ф-ф-ф… Больно-то как! Всё, всё, он уже ускоряется… Он падает и даже не орёт благим матом. Нашёл в себе силы привстать и перекинуть мои ноги со своих плеч на талию, видимо, чувствует, что мне дышать трудно. Лежим в коконе тел, слепленных болью и страстью. Я терплю, а он отходит. Осторожно вынимает член из меня - и противно горячо потекло под ягодицы, опустело внутри, растягивающая и рвущая боль резко уступила жжению. Но легче, всё равно легче.

Мазуров лежит на мне, рассматривает моё лицо, ничего не говорит. Вытаскивает руку из-под меня, водит указательным пальцем по векам, по бровям, по щекам, по губам. Увидел кровь в уголке рта, достал рукой ажурную салфетку с тумбочки, лизнул губу, бережно стёр кровь.

Кладёт салфетку назад, и вдруг взгляд его останавливается на ноже. В его руках нож, с долбаным драконовским лезвием. Сейчас он водит по лицу холодной поверхностью ножа, серьёзно смотрит на лезвие, на мои губы, в мои глаза и опять на лезвие. Страшно! Плевать на то, что жжёт в заднице, вожу глазами за этой изогнутой железякой. Мазур ставит остриём нож над левой бровью… и тонкая линия боли вдоль всего изгиба. Потекло к виску, в глаз, защипало. А Мазур вдруг переменился в лице: испугался, застыл на мгновение и вскрикнул:
— Блядь!

Соскакивает с меня, устремляется в ванную комнату, падает, запутавшись в собственных брюках, срывается с пола, натягивает штаны и убегает в ванную. Возвращается с тампонами ваты, пузырьком и пластырем. Склоняется над раненым, изнасилованным пленником-бревном, дует на глаз и на бровь, промывает шипящей жидкостью кожу, ещё дует, накладывает вату, меняет, подбирает красные слёзы из разрыдавшейся брови. Сосредоточен. Бьёт меня по рукам, которые пытаются влезть в эту медицинскую историю. Мазур, видимо, добился от моей брови относительного согласия на косметический ремонт, наложил сверху лейкопластырь. Ещё одним тампоном промыл мне всё лицо перекисью водорода. Закрыл глаза, выдохнул, встал, дрожащими руками вытащил сигареты из тумбочки и походкой тяжело избитого человека пошёл на лоджию курить. У стеклянной двери повернулся, вставил в рот сигарету и просипел:
— Марш к себе, шлюха… Ненавижу!

Идти было трудно, кроме боли в промежности и слабости в ногах обида, отчаяние и безысходность пели похоронную монотонную песню, мешали сориентироваться. Ткнулся сначала в гостиную, ударился плечом о стену, а в своей комнате даже в душ не пошёл, лёг голым на постель, пусть вся эта декорация из крови и спермы на заднице зацементируется. И завтра мыть не буду. Пусть этот мстительный ёбарь полюбуется на своё художество.

***
Назавтра не мыл задницу полдня. Потом понял, что это бесполезное упрямство. Я в доме один, заперт, засохшую коричневую корку показать некому. Утром в комнату мне закинули всё тот же мазуровский костюм с квадратиками по груди. На тумбочку поставили бутылку воды, тарелку с холодными котлетами, пару ломтей батона, связку бананов. На полу стоял маленький телевизор с двумя усиками антенны. Заботится, блядь, — кормит, развлекает!
Весь день жалел себя, жаловался телевизору, который героически нащупывал в эфире четыре канала. Опять изучал афоризмы. Рассердился на книгу, забросил её под кровать. Кидался банановыми корками в зеркало. Ждал вечерней ебли.
Не дождался. Заснул раньше, чем припёрлись хозяева. Пьяные-сраные вусмерть. Хотя, наверное, вусмерть только Мазуров, его не было слышно. Слышно было только недовольный сильно-алкогольный голос Ивана:
— Вадимыч! Бляха-муха!.. Ты заготовками-то шевели! Ебическая сила! Какого рожна ты нализался-то?.. — на этом месте грохот, падают, видно, оба. — Ах ты, дочь полка! Я ж тебя не допру… Ххххолера тебя в рот! Двигай на нары… Во-о-от! Молодец! — и опять грохот, причём о мою дверь. – Оххх! Жив? Вадимыч? В бога душу мать! Ползи… Тшшшш, тута дети спят! Ёк макарёк! Вот бутылка абсолюта на хер лишняя… Хотя я тебя уважаю, Вадимыч… Чё, плохо тебе? Неее тут-то не блюй! Ай, молодца! Держися-а-а, нам сюда! Фух-х-х! Твою дивизию! Хули ты на пороге-то улёгся…

После такого чудного монолога я понял, что сегодня у меня выходной, вторично заснул уже почти счастливый.
На следующий день пьяницы, очевидно, проспали, потому что за ними приехал Дамир. Он зашёл и ко мне. Бесцеремонно развернул меня за подбородок. Презрительно осмотрел моё лицо: опухшие и раненые губы, грязный, еле живой пластырь на брови, красно-фиолетовую дорожку засосов, перпендикулярно опускающуюся к линии надплечья.
— Андре-е-ей! Где у тебя перекись, вата? — заорал он, отрывая пластырь и также ударяя по моим рукам, которые взметнулись было защищать лицо.
В проёме двери показалось серо-зелёное испуганное лицо Мазурова:
— Щас принесу…
Дамир обработал мне ножевую царапину, приклеил новую прокладку и пластырь. Со мной не разговаривал. Конечно, негоже княжескому боярину со вшивой челядью якшаться!

Дамир таки утащил мужиков на работу, хотя, вероятно, туда они только к обеду попали. Перед отъездом Иван зашёл ко мне:
— Привет, Стась! — и глаза отводит, знает сука, каково мне тут приходится, то ли стыдно ему, то ли брезгливо. — Мы поехали, и Андрей Вадимович велел тебя не закрывать. Ты хозяйничай тут, ешь, телик смотри, книжки там всякие перебирай! Но дом будет на сигнализации, окна и двери наружные не открывай, а то… ну, короче, не открывай, сиди в доме. Лады?

Я кивнул. Он облегченно вздохнул. И теперь весь день я изучал дом. Шарился в шкафу. Нашёл фотоальбом «Андрейке от мамы». Маленький Мазуров в тазике с голой пипиской, мило. Мазуров — первоклассник, боевой фингал и куцые астры, сказочный персонаж. Мазуров «на картошке» в фуфайке с двумя грязными вёдрами в окружении разнокалиберных девиц в резиновых сапогах и болониевых курточках. Мазуров на выпускном, что за хрень? Опять с фингалом! Хм… Рядом с ним Филин вскинул руку с бутылкой шампанского. Мазуров с какой-то девушкой. Хорошенькая, причёска только идиотская, гидроперитная чёлка колом. А вот и свадьба… Мда. Была у человека жизнь обычная, а тут такие отличные люди рядом: Филин-убийца, я — слепой идиот. Хотя насрать на Мазура. У него хоть краешек приличной жизни виден, хоть несколько годков нормы.

День прошёл отлично, вечер тоже. Наверняка вчерашние алкоголики где-то ставят новые рекорды. Отлично! Мне нравится. Осторожно волосы помыл, поужинал, пооткрывав разные банки, продегустировав разные бутылки. И спать лёг в правильное время. И заснул праведным сном.

Проснулся от жара рук, от коньячного дыхания в шею и в ухо. Сначала дёрнулся, хотел послать некоего козла, что лапает меня нагло, проникнув под одеяло, прижавшись к моей спине. Но вякнуть не дали. Рот заткнули жёсткой широкой ладонью. Мазур! Сегодня не вусмерть. Сегодня в состоянии! Блядь! Молча берёт, метит, мнёт, прижимает всё ближе к стене. Хочет трахнуть меня, но опыта нет, как это сделать, лежа на боку, не знает. Сволочь! Берёт мою руку-плеть, засовывает к себе в штаны, помещает в неё свой нехилый член, горячий и пульсирующий. Двигает, дрочит моей рукой, судорожно всхлипывает в мою шею. Когда он, наконец, разрядился, то выпростал испачканную ладонь и вытер моим одеяльцем свой хуй. Блядь, сейчас пахнуть будет. Мазуров ещё полежал за моей спиной, я боялся, что он уснёт. Но не уснул. Вдруг взялся рукой за затылок и как шибанёт меня головой о стенку лбом… из меня только писк вырвался. Мазуров соскочил с кровати и пошёл вон. Только услышал злое:
— Сил нет. С-с-сука с-с-лепая! Ненавижу. Сдохни!

Хлопнул дверью. А меня прорвало. Реву. Успокоиться не могу. Слёзы, сопли и кровь из-под пластыря — всё на подушку. Хорош! Низ в чужой сперме, верх в собственных соплях и крови, нутро в дерьме. Сил нет. Судьба с-с-лепая! Ненавижу! Сдохнуть, что ли?