О чем молчит художник

Мало кто знал, что задолго до того, как стать главой Академии натурфилософии, Антон Соколов был художником и жил в старой маленькой квартирке напротив моста Колдуин. Вообще о Соколове знали ничтожно мало. Все знали, что он прекрасно рисует и что он гений, но о чем он думал, какие чувства были у него на душе, об этом не знал никто. Также мало кто знал, что у Соколова на старой квартире был припрятан портрет. Портрет самого дорогого и близкого человека, которого уже не было на свете, был Антону дороже всех сокровищ мира. Он был надежно спрятан среди тряпья и старых книг в затхлом шкафу, завернутый в грубо сшитый чехол из фиолетового бархата, купленного за последние деньги еще в студенческие годы. С какой целью Антон хранил его там, было загадкой. Соколов никогда и никому его не показывал. И никогда о нем не говорил. Но молчать у вечно угрюмого и нелюдимого художника уже не было сил, и он решил найти себе человека, которому можно было довериться без проблем. Таким человеком среди лоялистов оказался Корво, умеющий хранить тайны лучше кого бы то ни было. - Знаете, господин Корво, раньше я жил в маленькой квартирке, окна которой выходили на мост Колдуина,- рассказывал Соколов, будучи изрядно пьяным. – Я был неимоверно худ от вечного недоедания, бедный, голодный студент. Чтобы заработать хотя бы немного денег, я писал картины и продавал их за сущие копейки на бульваре Клеверинга,- Соколов усмехнулся. – Святые предки, как давно это было ... Вы ухмыляетесь, Корво? Когда-то я не гнался за наживой, да. Когда-то я не был похож на обезьяну, уж простите за сравнение. Я был полон сил, юн и романтичен, во мне не было той грубости, которая сейчас убивает всякое желание общаться со мной. Это пришло позже. Так вот, я продавал картины - денег на обучение у меня не хватало,- и тем зарабатывал на жизнь. Мои картины покупали жены рабочих, прачки и кухарки, чтобы украсить свои скромные жилища. Стражники частенько покупали у меня из-под полы «неприличные картинки», которые были под запретом, сами знаете, цензура не дремлет,- Соколов подмигнул Корво. Лорд - протектор понимающе улыбнулся, - чтобы удовлетворить свою потребность в созерцании красивого обнаженного женского тела. Я бы так и мог прозябать бульварным художником, рисовавшим собак, шлюх и многочисленные виды реки Ренхевен, если бы судьба не свела меня с семейством Морэй. Леди Морэй была прекрасной женщиной. Я бы даже сказал: ослепительной. Знаете, как говорят ? “ C падением дома Морэй закончился золотой век Дануолла ». Да-да, так и говорят. Ведь сразу после того, как умер лорд Морэй, его жена, Вера, ну, которая Старая Ветошь, свихнулась. И Дануолл резко пришел в упадок. Разве вы не заметили, а, Корво? Чума, эти крысы повсюду, всеобщая разруха – это все неспроста, многоуважаемый лорд – протектор. Неспроста. Это связано с исчезновением семьи Морэй,- тут Антон резко помрачнел. Он залпом выпил остатки виски в стакане и абсолютно трезвым голосом сказал Корво: - Я хочу вам показать одну интересную вещь, мой друг. Она там, в моей старой квартире напротив моста Колдуин. Попросите Самуэля, чтобы он отвез нас туда вечером. Только обещайте мне, что никому не расскажете мой маленький секрет, хорошо? Вечером Самуэль без лишних расспросов довез Соколова и Корво до старого дома, где раньше Антон проживал. Дом почти пустовал, половину его жильцов отправили на карантин в Затопленный квартал. Соколов торопился поскорее добраться до квартиры, боясь, как бы его жилище не обчистили подчистую мародеры в поисках наживы, трясущимися руками отпер входную дверь и первым делом побежал к шкафу. Тем временем, пока Антон, чертыхаясь, искал в карманах ключ от платяного шкафа, Корво оглядел квартиру. Маленькая, грязная, кое-где на стенах обсыпалась штукатурка. Минимум удобств: жесткая старомодная кровать на пружинах (таких больше не делают), стол, две табуретки, старый стул, готовый вот- вот развалиться от сырости, шкаф. В углу стоял мольберт, самый дешевый, который можно купить в любой лавке для художников. Рядом с ним лежала пыльная стопка книг, на которой стоял жестяной подсвечник с почти выгоревшей свечой. Очевидно, Соколов не раз приходил сюда по вечерам и писал свои картины... Вспомнив портрет Чужого, Корво почему-то подумал, что Антон писал его именно здесь, в этой комнате, при свете именно этой свечи. -Нашел,- облегченно вздохнув, сказал Соколов и отпер шкаф. Оттуда на Корво пахнуло затхлостью, старыми вещами, потом и запахом нафталина. - Ну и запах,- на глаза Аттано навернулись слезы, он зажал нос рукой. – Полагаю, вы нечасто посещаете это место. -Последний раз я приходил сюда три года назад,- сухо ответил Антон, роясь в шкафу,- не было времени. Дрожащими от волнения руками он достал из глубин шкафа картину, завернутую в фиолетовый бархат, местами объеденный молью, и аккуратно поставил ее на мольберт. -Это моя боль ... и моя гордость, - тихо сказал Антон и снял с картины чехол. Это был портрет. Он сильно отличался от всех картин Соколова, которые Корво доводилось когда – либо видеть. Было заметно, что Антон рисовал его с любовью и старанием, стараясь в каждом штрихе передать всю неповторимую индивидуальность, весь характер человека, на нем изображенного. На Корво с портрета смотрел миловидный черноволосый юноша. Он сидел в кресле, подперев лицо рукой, прожигая взглядом своих карих глаз буквально насквозь. На губах играла еле заметная улыбка, обращенная скорее внутрь, нежели наружу. - Это Чужой? – спросил удивленный Корво. - Нет, это не Чужой. Вернее, тот, кем он был раньше, - ответил Соколов. – Это Виктор Морэй. - Муж Старой Ветоши? – уточнил Корво. - Сын. Это его единственный прижизненный портрет,- Антон с горечью посмотрел на картину,- я писал его здесь, в этой дыре. По памяти, Корво, вы представляете! По памяти! Виктор не знал о том, что с него писали портрет. Я хотел сделать ему подарок...- Антон запнулся на полуслове и закрыл лицо руками. - Этот человек был дорог вам? – тихо спросил его Корво. - Мы были друзьями, - Соколов убрал руки от лица и подошел к окну. Он с минуту смотрел на вид за окном и как бы про себя усмехнулся : - Когда я был молод, я каждый вечер смотрел отсюда на мост Колдуина и мечтал, что когда - нибудь я разбогатею и куплю там себе большой дом. Спустя минуту он добавил: - Я думал, что брошу рисование и никогда к этому не вернусь. Как же жестоко я ошибался. Я скучаю по тем дням, когда я, полуголодный студент, урывками рисовал на лекциях в Академии, вместо того, чтобы писать конспекты; мне не хватает прокуренного смеха куртизанок, когда я просил их мне попозировать. Черт возьми, я даже скучаю по разбавленному мочой дешевому элю, который подавали в пабе, что прямо около Доков! И по лошадям - когда я кормил их хлебом с руки, они смешно фыркали. Раньше лошадей было много в Дануолле. Городская стража патрулировала город, сидя верхом на этих прекрасных животных, пока не изобрели машины. Антон помрачнел. Каждое воспоминание о тех днях, когда солнце еще светило над Дануоллом, являлось напоминанием о собственной слабости, о мечтах, которые не сбылись, о словах, которые не были сказаны. - Антон... Я помню... Помню, что на одной из ваших картин у Чужого нет лица,- Корво попытался вернуть беседу в прежнее русло. - Тогда я видел его лишь мельком, и то во сне, - пробормотал Соколов. – Я не видел его лица. Не был уверен, что это Виктор. Это потом я увидел его на набережной Радшор, да и то случайно. Как сейчас помню: он стоял, облокотившись на перила, и смотрел на море. Я не поверил своим глазам и решил позвать его по имени, но язык словно прилип к нёбу, когда он повернул голову ко мне, и я увидел эти безжизненные провалы вместо глаз. Но лицо... Его лицо я не забыл бы никогда, Корво. Он плакал. Он приходил не просто так. Через месяц в город пришла чума. Соколов отвернулся от окна и посмотрел на Аттано. - Он мстил, Корво. Старой Ветоши, своей матери. Этому проклятому городу. Мне... – Антон тяжело вздохнул, устало потер шею рукой. – До сих пор не хочет со мной разговаривать, сколько бы я не бился. Слишком хорошо помнит предательство. Но Виктор... Чужой не дурак, он крайне умный мальчик. Уверен, он все понял и хочет исправить свою ошибку. Через вас, Корво. -Приму к сведению, - кивнул лорд – протектор. - Ладно,- художник с трепетом завернул заветный портрет в ткань.- Я сегодня и так слишком много сказал. Довольно. – Он посмотрел на картину в своих руках. – Я бы хотел забрать её с собой в «Песью Яму», но, пожалуй, оставлю её здесь. Как только вся эта канитель закончится, я заберу эту картину к себе домой. А то сейчас этот дубина Хевлок в ярости её порвет, этот придурок Пендлтон в стотысячный раз будет меня уговаривать, чтобы я изобразил его собачью рожу на холсте, а этой канцелярской крысе Мартину я просто не доверяю. Ненавижу этих ублюдков, чтоб им провалиться.